Я как будто очнулся после продолжительной болезни — но не потому что выздоровел, а потому что осознал наконец, что она неизлечима.
Что мне с ней жить.
Что совсем скоро я научусь считать ее частью себя самого. И буду счастлив, что когда-то заразился ею.
Я скучал по Елизаровой. Я ревновал к Верейскому, и потому так отчаянно цеплялся за иллюзию, что я и без нее прекрасно обойдусь.
Елизарова все еще рассматривала наши руки, покусывая губу.
Я прижал ее к стене и наклонился, чтобы поцеловать. Но она увернулась и выпалила:

— Хватит уже, Исаев. Перед смертью не надышишься. Оставайся со своей Светой и угождай ее отцу, а меня оставь в покое. Какого черта ты никак не угомонишься? — прохрипела Елизарова, пихнула меня в грудь и развернулась, чтобы уйти.

— Да потому что я люблю тебя, Ева.