Книги в жанре «Историческая драма» по тегу «skachat»

Из Швейцарии, из Муттенской долины, Суворов написал письмо. Франческе. В Милан. Через адъютанта. Через курьера. Через три руки.
«Франческа. Я жив. Едва. Но жив. Мы перешли горы. Потеряли пять тысяч человек. Пять тысяч. В снегу. В пропасти. Под пулями. Я считаю их. Каждую ночь. Каждое имя. Каждое лицо. Я не могу не считать. Это моя плата. За победу. За славу. За то, что я — Суворов.
Я помню тебя. Твоё тело. Твоё дыхание. Твой голос. Твои руки на моей спине. Твои губы на моих губах. Твой шёпот: „Тише. Не торопись. Мы никуда не идём".
Здесь мы идём. Всегда. Всегда идём. Вперёд. В снег. В холод. В смерть. Не останавливаемся. Не отдыхаем. Не живём. Только идём.
А ты — ты была остановкой. Паузой. Вдох. Между ударами. Между маршами. Между смертями. Ты была тем, что напоминало: я не машина. Я не легенда. Я человек. Который хочет тепла. Который хочет тела. Который хочет, чтобы его обняли и сказали: спи. Не думай. Не веди. Просто будь.
Я не знаю, вернусь ли. Не знаю, увижу ли тебя...

Они говорят, что он меня околдовал. Что он меня приворожил. Что я — безвольная, глупая, ослеплённая. Что он управляет мной, как кукловод управляет марионеткой. Дергает за ниточки, и я танцую.
Они лгут. Все. Каждое слово. Каждая строчка в газетах. Каждый шёпот за веером. Каждый взгляд, брошенный исподтишка. Лгут.
Он меня не околдовал. Не приворожил. Не подчинил. Он меня увидел. Вот и всё. Просто увидел. Там, где другие видели Императрицу. Государыню. Аликс. Гессенскую принцессу. Немецкую женщину на русском троне. Холодную. Сухую. Высокомерную. А он увидел — меня. Ту, что внутри. Ту, что боится. Ту, что не спит ночами, потому что мальчик кашляет кровью. Ту, что молится до судорог, до тошноты, до кровавых коленей на каменном полу церкви. Ту, что не знает, как. Как править. Как быть русской. Как быть любимой. Как быть матерью. Как быть женщиной.
Он увидел. И не отвернулся. Не испугался. Не стал требовать. Не стал оценивать. Просто сказал: «Тихо, матушка. Тихо. Я здесь...»

Зима тридцатого года была голодной. Урожай погиб. Мука подорожала втрое. Сало — впятеро. Жёны декабристов жили на пособие — скудное, казённое, которого не хватало даже на хлеб.
Александра Муравьёва ходила по дворам. Просила. Не милостыню — работу. Стирала. Шила. Колола дрова. За горсть муки. За кусок сала. За миску каши.
Однажды пришла к казачке Настасье. Та жила на краю посёлка, в избе с резными наличниками. Муж — на службе. Дети — трое. Хозяйство — корова, куры, огород.
— Постираю, — сказала Александра. — За муку.
Настасья посмотрела на неё. На руки — красные, в трещинах. На лицо — худое, с тёмными кругами под глазами. На шубу — потрёпанную, перешитую.
— Заходи, — сказала. — Постираешь. И поешь. Садись.
Александра стирала. В лохани. В горячей воде, с щёлоком. Руки горели. Спина ныла. Но она стирала. Рубахи. Портянки. Детские пелёнки. А Настасья кормила детей и рассказывала:
— Муж-то мой на границе. Месяцами не бывает. Я одна. С тремя. И корова. И огород. И печь. Тяжко, барыня.

Через три года он стал королём. Фридрих Вильгельм Второй. Король Пруссии. А я стала его фавориткой. Официальной. Не тайной. Не в сумерках. В свете. Перед всем двором.
Он дал мне титул. Графиня Лихтенау. Не за красоту. Не за тело. За то, что я была рядом. За то, что слушала. За то, что говорила правду, когда все лгали. За то, что была человеком в стране машин.
Графиня. Дочь гобоиста. Я носила титул как броню. Входила в залы. В синем шёлке. С поднятой головой. Без короны — мне не нужна корона. У меня есть то, что дороже. Его доверие. Его любовь. Его голос, который спрашивает: «Что ты думаешь, Вильгельмина?»
Я думала. И говорила. О налогах. О войне. О союзах. О министрах. Он слушал. Не всегда соглашался. Но слушал. И это было больше, чем получала любая королева.
Двор шептался. Прусский двор — машина шёпота. Дисциплинированная. Выверенная. Каждый шёпот по протоколу. Каждая сплетня по уставу.
«Фаворитка правит Пруссией». «Дочь музыканта раздаёт должности». «Король спит, а графиня решае

Альфонсо умер в марте. Ему было тридцать девять. Но в моей памяти он навсегда остался девятнадцатилетним. С тёмными глазами. С тонким шрамом. С дрожащими руками, которые касались моей щеки в первую ночь.
Чума. Осада Гибралтара. Он не уехал. Не послушал. Не вернулся. «Король не бежит», — сказал он. И остался. И умер. В палатке. В бреду. В жару.
Мне не сказали. Не сразу. Три дня я не знала. А потом пришёл гонец. Бледный. С опущенными глазами.
— Сеньора. Король мёртв.
Я не упала. Не закричала. Не заплакала. Стояла. В саду. У фонтана. Где десять лет назад сидела и читала. Где Мария сказала мне: «Когда его не станет...»
Я стояла и смотрела на воду. Как она течёт. Как капает. Как падает. И думала: вот оно. Кончилось. Кончилось всё. Не любовь. Не власть. Не жизнь. Всё.
Новый король — Педро. Сын Альфонсо и Марии. Двадцать лет. Худой. Бледный. С глазами отца и губами матери. Он смотрел на меня на похоронах. Долго. Молча. И я не могла прочесть его взгляд. Ненависть? Жалость? Расчёт?

Он был высок и широк в плечах, одет в строгий чёрный костюм, который идеально подчёркивал его мощную, хищную фигуру. Его волосы были тёмными, почти чёрными, слегка тронутыми влагой от дождя. Но больше всего её потрясли его глаза.
Они были серыми, цвета грозового не перед грозой, холодными, пронзительными и абсолютно лишёнными того подобия тепла, которое она ожидала увидеть в глазах жениха. В них не было ни радости, ни триумфа. В них была лишь бездна, спокойная и пугающая, в которую она сейчас падала.
Рядом с Дамианом, чуть поодаль, стоял Виктор — тридцатилетний советник клана Вольных, его правая рука. Виктор смотрел на Элину с вежливым, но отстранённым любопытством, словно оценивал редкий экспонат.
Жреца не было. Древние договоры не требовали благословения небес. Они требовали лишь свидетельств и крови.
— Элина Морозова, — голос Дамиана был низким, бархатистым, но в нём слышалась властная хрипотца, от которой у Элины по спине пробежала лёгкая дрожь. — Ты пришла исполнить клятву!

В элитном салоне для дам устраивают «закрытые чтения» редких французских романов, но на деле это прикрытие для тайных свиданий и передачи писем. После исчезновения хозяйки салона полиция списывает всё на бегство с любовником, но упрямая горничная начинает собственное расследование. Она обнаруживает, что «чтения» были частью сложной сети интриг, где каждое слово имело цену, а страсть была лишь способом заставить людей говорить лишнее.

Петербург, 1825 год. Бал, запретная любовь и стихи, которые решат судьбу. Анна — юная графиня, которую выдают за тирана. Николай — поэт-вольнодумец, за которым охотится полиция. Их встреча изменила всё. Стихи на полях книг, ночные побеги, слёзы и кровь. Анна готова пожертвовать собой, чтобы спасти любимого. Но что, если у неё есть ещё одна причина бороться? Страстный, трагичный и такой нежный роман о любви, которая не сгорает даже в пепле.

- Дворы наши в деревнях, мужики, есть царства наши, - сказал Фёдор. – Всяк на своей земле царь. Всяк на ней и рабочий. Что вырастишь, всё твоё будет.

История масштабного противостояния продолжается в наши дни. Это повествование о расколотом обществе, в котором амбиции правителей, скрытые механизмы власти и геополитические ошибки приводят к грандиозным потрясениям.Книга обращается к переломным вехам новой эпохи: трагическим событиям в южном портовом городе, крушению гражданского лайнера в небесах, глухому эху многолетнего противостояния на окраинах и изломанным судьбам простых людей. Особое внимание уделено решениям, которые в корне изменили привычный уклад жизни миллионов.Это жёсткий и пронзительный рассказ об испытаниях, ненависти, стойкости и огромной цене, которую за решения сильных мира сего приходится платить самым беззащитным.