Ирина Евстигнеевна молча закрыла дверь в горницу. Усадила дочь на кованный сундук, застеленный сверху ковром персидским, разноцветным и подала жбан кваса.
- Отпей, остыть тебе надобно! – приказала она властным голосом и дождавшись, когда Настёна успокоится, продолжила, - отвечай, Фроська правду сказала?
- Правду... - сдувая, выбившуюся из - под расписного кокошника прядь золотистых волос, зло буркнула дочь.
- И не стыдно тебе, дочери купеческой, в благочинии, да в молитвах воспитанной, глядя в глаза матери родной, в похоти к конюху соглашаться?!
- Не стыдно, - заплакала Настёна, - нет у меня, матушка, похоти в помыслах! Совсем нет! Люб мне Ефимка…
- Господи, а коли отец узнает, – купчиха присела на сундук рядышком, - срам - то каков будет?! Ну, зачем тебе Любовь – то эта? Дурь, блажь… - обняла она дочку и погладила по голове.
- Снится он мне! Снится проклятый! – прижавшись к материнской груди, разрыдалась Настя. – И чего делать, не знаю…

1815 год. Город Кострома.