Читать и слушать книги

Алиса услышала его музыку случайно. В четверг, в маленьком баре на окраине города, куда зашла погреться. На сцене — мужчина с гитарой. Голос низкий, бархатный, с надломом. Он пел о том, как теряет кого-то. О том, как тишина громче крика.
Она узнала его по рукам. По тому, как он держал гриф. По родинке на запястье. Кирилл. Её Кирилл. Три года назад он ушёл в музыку, в гастроли, в другую жизнь. Сказал: «Я не могу быть чьим-то. Я принадлежу песням».
Она сидела за угловым столиком и слушала. Он не видел её. Пел, закрыв глаза. А она смотрела и думала: «Неделя. Дай мне неделю».
После концерта она подошла к сцене. Он убирал гитару в футляр. Поднял глаза. Замер.
— Алиса?
— Привет, Кир.
— Ты... как ты здесь?
— Случайно. — Она не врала. — Ты хорошо поёшь.
Он усмехнулся. Усталая, кривая усмешка.
— Спасибо. Ты... хорошо выглядишь.
— Ты тоже. Худой только.
— Гастроли.
Тишина. Она повернулась, чтобы уйти. Он окликнул:
— Алиса. Подожди. Может... кофе?
Они сидели в гримёрке, пили остывши

Жених бросил меня накануне свадьбы. Больше замуж я не вышла. Но в моей судьбе была девочка, ставшая внучкой не по крови, а по судьбе. Она-то и внесла в мою историю всё, что оказалось необходимым.
Когда время жизни подошло к закату, мне хотелось лишь одного: получить еще один шанс. И Бог впервые меня услышал, но есть нюанс…

Корн – сын богатейшей в Аталии семьи, что славится сильными магами, но у него самого нет способностей. По закону он должен быть изгнан.
Он страстно желает вернуться, но это невозможно без магии. А единственный, кто может открыть его способности, скорее убьёт, чем поможет. Но Корн готов рискнуть...

Жизнь полна сюрпризов. Иногда судьба распоряжается ею так, что голова идёт кругом. Провидение забрасывает Эльвиру — энергичную, весёлую, самодостаточную преподавательницу — в незнакомый мир, где она становится женой сурового скандинавского аристократа. Теперь ей приходится смиренно опускать взгляд и неустанно молиться. Но покорность не в её натуре. Женщина, привыкшая справляться с нерадивыми студентами, вполне способна укротить и высокомерного супруга. А между делом реформировать систему образования в своём новом мире.
Книга входит в межавторский цикл «Под чужим небом». История перекликается сюжетом с книгой Анны Лерн «Последняя жена».

— Вера. Приезжай. Парк Победы. У пруда.
Она приехала. На скамейке у воды сидел молодой мужчина, лет двадцати пяти. Живой. Но вокруг него, в радиусе двух метров, трава была чёрной. Мёртвой. Словно выжженной изнутри.
— Он нашёл письмо, — сказал Егор. — В почтовом ящике. Без марки, без обратного адреса. Прочитал. И с тех пор всё, к чему он прикасается, умирает.
Вера подошла. Парень поднял на неё глаза — тёмные, испуганные.
— Я не хотел. Я просто прочитал. Там было написано: «Пусть всё, что ты любишь, обратится в прах». И я… я коснулся кошки. Она умерла. Потом цветка. Потом травы.
Вера присела перед ним. Сняла перчатку. Протянула руку.
— Дай мне письмо.
Он протянул. Сложенный вчетверо лист. Вера развернула. Бумага была ледяной на ощупь. И слова на ней двигались. Буквы переползали, менялись местами, складывались в новые фразы.
«Ты не заслуживаешь любви. Никто не заслуживает. Пусть всё сгорит».
— Кто это написал? — спросила Вера.
— Не знаю. Почерк женский.

Агния читала будущее по воде. Гидромантия — редкий и опасный дар, требующий абсолютной чистоты помыслов и стальных нервов. Вода помнит всё. Она хранит отражения лиц, шёпот слов и тени преступлений.
Роман Викторович, владелец гигантского судоходного флота, пригласил её на свою частную яхту «Афродита», когда его корабли начали тонуть один за другим. Не от штормов. От саботажа. Кто-то из его ближайшего окружения методично уничтожал его империю, подставляя его под международные трибуналы и огромные штрафы. Роман был на грани. Его нервы были натянуты как струны, он не спал неделями, его взгляд стал тяжёлым и параноидальным.
Яхта стояла на якоре в уединённой бухте Чёрного моря. Ночь была тёплой, бархатной, море тихо плескалось о борт. В главном салоне, обшитом красным деревом и украшенном золотом, Агния расставляла свои инструменты: серебряную чашу, кувшин с родниковой водой и свечи.
Роман сидел напротив, вертя в руках бокал с коньяком. Ему было сорок пять, его виски посеребрила седина.

Лаборатория магистра Элариона помещалась в башне, куда не ступала нога непосвящённого. Здесь пахло травами, металлами и тайной, которая была опаснее любого яда. Для учеников это было место науки. Для Серены — место искушения и муки. Ей было двадцать восемь лет, и семь лет она была подмастерьем. Семь лет она изучала законы превращения материи, соблюдая строжайший запрет: никогда не смешивать субстанции без разрешения мастера. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволять себе чувствовать к нему ничего, кроме почтения.
Но сегодня ночью, когда луна висела над башней полным серебряным диском, Серена нарушила оба запрета. Она стояла у стола, на котором покоился фиал с жидкостью цвета расплавленного золота. Эликсир Истинной Сути. Субстанция, которая показывала не то, чем человек является, а то, чем он жаждет стать. И то, кого он жаждет.
Дверь открылась без скрипа. Эларион вошёл, и воздух в лаборатории стал плотным, насыщенным, живым.

Мастерская пахла остывающим железом, машинным маслом и мужским потом. Для посторонних этот запах был резким, но для Елены он стал языком, на котором говорило её тело уже третий месяц подряд.
Глеб стоял у наковальни, спиной к двери. Широкие плечи под выцветшей футболкой двигались в гипнотическом ритме. Удар. Выдох. Удар. Выдох. Она наблюдала за ним из полумрака, чувствуя, как внутри неё самой отзывается каждый взмах молота. Это было не просто желание. Это было узнавание.
Он почувствовал её присутствие без звука. Остановился, положил молот на верстак и медленно обернулся. В глазах не было ни удивления, ни суеты. Только тёмная, густая тишина, в которой тонули все невысказанные вопросы. Ему было сорок два, ей — тридцать восемь. За их спинами лежали годы, ошибки, шрамы и усталость, которую не видно в зеркале, но которая мгновенно считывается тем, кто знает цену настоящей близости.
— Ты пришла, — сказал он. Голос был хриплым от работы и жажды.

Марина выбрала угловой диванчик у окна. И тут же к ней на колени запрыгнула Дуся — моя трёхцветная кошка, ленивая и наглая. Дуся устроилась, как на троне, замурлыкала и положила лапку Марине на руку.
— Ой, какая ты тёплая, — прошептала Марина, и по её щеке скатилась слеза. Дуся посмотрела на неё янтарными глазами и ткнулась мокрым носом в ладонь.
Дверь кафе снова открылась. Вошёл высокий мужчина лет тридцати пяти, в тёмно-сером пальто, с рыжими, чуть тронутыми сединой на висках волосами. В руках он держал папку с чертежами. Архитектор, поняла я потом. Его звали Дмитрий.
Он сел за столик неподалёку от Марины, заказал капучино и раскрыл папку. Но не успел он провести первую линию карандашом, как к нему подошёл Барсик — мой огромный рыжий кот, весом под восемь килограммов. Барсик бесцеремонно улёгся прямо на чертежи и уставился на Дмитрия.
— Ну ты и наглец, — рассмеялся Дмитрий, пытаясь сдвинуть кота. Барсик не сдвинулся. Тогда кот встал, потянулся, грациозно спрыгнул со стола и...

Дом стоял на холме, окружённый яблонями, которые давно одичали. Крыша протекала, печи требовали перекладки, а стены помнили тепло рук, которых больше не было. Елена наняла местного печника. Он говорил мало, работал медленно, но с такой сосредоточенностью, что казалось, будто он ведёт диалог с самим камнем.

Первые недели их общение ограничивалось кивками и односложными фразами. Елена наблюдала за ним из окна кухни, пока замешивала тесто или варила кофе. Ей нравилось смотреть, как его руки, покрытые мозолями и шрамами, обращаются с глиной.
Однажды вечером пошёл дождь. Не летний ливень, а осенняя морось, пропитывающая воздух запахом мокрой земли и прелых листьев. Михаил заканчивал работу во дворе. Елена вышла на крыльцо с чашкой горячего чая. Он обернулся на скрип двери. Дождь стекал по его лицу, смывая пыль и пот. Рубашка прилипла к спине, очерчивая линию плеч, лопаток, позвоночника.