Книги по тегу «российская империя»: ""

Григорий Александрович Потёмкин. Это имя звучало как гром. Он был её великой любовью, её соратником, её тенью и её светом. Он был на пять лет моложе её, но их души были ровесниками. Он был эксцентричен, гениален, порой угрюм, но когда он смотрел на неё, весь мир замирал.
Они были в Таврическом дворце. Потёмкин был в своём знаменитом халате, его единственный глаз горел лихорадочным огнём. Он только что вернулся из долгого похода, и между ними накопилось столько невысказанных слов, что говорить было невозможно. Нужно было чувствовать.
Он подошёл к ней, и в его движении не было ни грубости Орлова, ни утончённости Понятовского. В нём была стихия. Он обнял её, и она утонула в его широкой груди, чувствуя запах табака, кожи и степного ветра.

Он нёс её через комнату, шепча на ухо нежные и грубые слова одновременно. Когда они оказались на ложе, он начал целовать её с такой жадностью, словно хотел вдохнуть её в себя. Его руки, большие и сильные, скользили по её телу...

Тифлис. 1876 год.
Человек из XXI века приходит в себя в Российской империи.
У него нет ни денег, ни имени, ни будущего.
Есть только память о музыке, которую этот мир ещё не слышал.
Князем Сандро Липартиани, он решает совершить невозможное — построить театр, который изменит Кавказ.
Но старый мир не собирается уступать без боя.
Влиятельные враги, придворные интриги, борьба с цензурой, первые электрические лампы, песни, которым ещё только предстоит стать легендами…
А затем история сама выходит на сцену.
И оказывается, что иногда один спектакль способен изменить больше, чем целая армия.

История Дубровского заканчивается тем, что его любимая отказывается бежать с ним и оставить мужа. Но что, если всё было иначе? Что, если в этой истории было больше интриг, предательства и страсти, а также решимости бороться за свою любовь до конца? И что мог услышать Александр Сергеевич от Марии, уже не Троекуровой, несколько лет спустя во время доверительной встречи?

Я никогда не хотела жить другой жизнью.
Но это случилось.
Я никогда не хотела умирать.
Но меня убили.
Я никому не желала служить!
Но меня заставили...
Думаете, на этом всё закончилось? О, нет! Всё только начинается!

Он вернулся в октябре. Загорелый. Обветренный. С руками, пахнущими смолой и солью. С глазами, в которых было море. Настоящее. Северное. Серое. Бескрайнее.
Вошёл в дом. В десять вечера. Без стука. Я открыла дверь. И замерла. Он был другим. Не царём. Не мальчишкой. Кем-то новым. Большим. Широким. С ветром в волосах. С морем в глазах.
— Анна, — сказал он. И обнял. Не осторожно. Не нежно. Крепко. Сильно. Как якорь бросают. Как канат тянут. Как возвращаются.
Я уткнулась ему в грудь. В кафтан. В запах смолы и соли. В тепло. В жизнь.
— Вы пахнете морем, — сказала я. Хрипло.
— Я пахну свободой, — сказал он. — И смолой. И потом. И три месяца не мылся нормально.
Я рассмеялась. Сквозь слёзы. Сквозь пять месяцев ожидания. Сквозь письма и вино и тишину.
Он поднял меня. На руки. Как пушинку. Я не была пушинкой. Но ему — как пушинка. Понёс в комнату. В гостиную. К огню. Положил на диван. Сел рядом. Смотрел. Долго. Жадно. Как будто не видел пять месяцев. Как будто боялся забыть.
— Расскажите!

Они говорят, что он меня околдовал. Что он меня приворожил. Что я — безвольная, глупая, ослеплённая. Что он управляет мной, как кукловод управляет марионеткой. Дергает за ниточки, и я танцую.
Они лгут. Все. Каждое слово. Каждая строчка в газетах. Каждый шёпот за веером. Каждый взгляд, брошенный исподтишка. Лгут.
Он меня не околдовал. Не приворожил. Не подчинил. Он меня увидел. Вот и всё. Просто увидел. Там, где другие видели Императрицу. Государыню. Аликс. Гессенскую принцессу. Немецкую женщину на русском троне. Холодную. Сухую. Высокомерную. А он увидел — меня. Ту, что внутри. Ту, что боится. Ту, что не спит ночами, потому что мальчик кашляет кровью. Ту, что молится до судорог, до тошноты, до кровавых коленей на каменном полу церкви. Ту, что не знает, как. Как править. Как быть русской. Как быть любимой. Как быть матерью. Как быть женщиной.
Он увидел. И не отвернулся. Не испугался. Не стал требовать. Не стал оценивать. Просто сказал: «Тихо, матушка. Тихо. Я здесь...»

Зима тридцатого года была голодной. Урожай погиб. Мука подорожала втрое. Сало — впятеро. Жёны декабристов жили на пособие — скудное, казённое, которого не хватало даже на хлеб.
Александра Муравьёва ходила по дворам. Просила. Не милостыню — работу. Стирала. Шила. Колола дрова. За горсть муки. За кусок сала. За миску каши.
Однажды пришла к казачке Настасье. Та жила на краю посёлка, в избе с резными наличниками. Муж — на службе. Дети — трое. Хозяйство — корова, куры, огород.
— Постираю, — сказала Александра. — За муку.
Настасья посмотрела на неё. На руки — красные, в трещинах. На лицо — худое, с тёмными кругами под глазами. На шубу — потрёпанную, перешитую.
— Заходи, — сказала. — Постираешь. И поешь. Садись.
Александра стирала. В лохани. В горячей воде, с щёлоком. Руки горели. Спина ныла. Но она стирала. Рубахи. Портянки. Детские пелёнки. А Настасья кормила детей и рассказывала:
— Муж-то мой на границе. Месяцами не бывает. Я одна. С тремя. И корова. И огород. И печь. Тяжко, барыня.

Третья книга цикла. Москва, 1909–1914 гг.
Вера и Илья возвращаются в город, который их не ждет: без денег, без жилья, с ребенком под сердцем. Их ждет не тихое счастье, а изнурительная борьба: съемные углы, бессонные ночи, бюджет, просчитанный до копейки, и мучительное превращение в две функции, обслуживающие третью.
Медленно, шаг за шагом, они выстраивают новую жизнь: растят ребенка, обретают достаток, дом, стабильность. Меняются и сами: двое закрытых людей учатся быть семьей – быть слабыми друг перед другом и любить не только в молчании. Но однажды болезнь напомнит: все, что кажется прочным, может рухнуть в один день. И тогда окажется, что держит их вместе не прошлое, не клятвы, а ежедневный, молчаливый выбор быть рядом.
Империя отсчитывает последние мирные годы, трехсотлетие Романовых шумит пиром накануне катастрофы, а в воздухе уже пахнет порохом Первой мировой.
Для тех, кто ценит атмосферную историческую прозу и неспешное, психологически достоверное повествование.