Читать и слушать книги

Утром их разбудил звонок. Гильдия. Голос координатора — напряжённый, быстрый:
— Дыра. Южный район. Категория пять. Вера, Марк. Это не узел. Это разрыв. Ткань рвётся.
Категория пять. Вера не слышала о такой за всю историю Гильдии. Узлы можно распутать. Дыру — нет. Дыра — это когда нити не скручены, а разорваны. Когда кто-то или что-то вырезает кусок ткани. И в образовавшуюся пустоту хлещет не сон. Не кошмар. Ничто.
Они оделись за три минуты. Выбежали на улицу.
Город менялся на глазах. На юге небо было не багровым — его не было. Просто не было. Кусок неба вырезан, и на его месте — серая, мёртвая пустота. Ни света, ни тьмы. Ничто.
— Кто это делает? — спросила Вера на бегу.
Марк не ответил. Но его лицо было каменным.
Они добрались до края дыры. Она была огромной — метров двадцать в диаметре. И росла. Нити на краях рвались одна за другой, с тихим звоном, как струны. За дырой — ничего. Не темнота. Отсутствие.
— Если не закрыть, город исчезнет, — сказал Марк. Голос ровный. Но руки тря

Кира пошла в Долину Сердца. Туда, где пульс был громче. Где можно было услышать точнее. Она шла по костяным тропам — дорожкам, вырезанным в панцире зверя. Тёплым. Гладким. Живым. Под ногами пульсировало. Ровно. Тяжело. Удар. Удар. Удар.
В Долине Сердца она не была одна. У основания главной башни стоял мужчина. Высокий. Широкоплечий. В кожаном фартуке, покрытом пылью и чем-то тёмным. На руках — перчатки до локтей. На плече — сумка с инструментами. Тарен. Костоправ. Тот, кто ухаживал за телом Таргуна. Лечил трещины в панцире. Чистил каналы дыхания. Смазывал суставы, где город крепился к плоти зверя.
Ему было двадцать девять. Тёмные волосы собраны в хвост. На скуле — шрам. На предплечьях — мозоли и мелкие ожоги. Руки сильные. Уверенные. Он стоял, прижав ладонь к панцирю. Слушал. Не голос. Вибрацию. Температуру. Состояние плоти.
Кира подошла. Остановилась рядом.
— Ты тоже чувствуешь? — спросила она.
Тарен обернулся. Посмотрел на неё. Тёмно-серые глаза. Усталые. Серьёзные.
— Да.

Первый урок был простым и невозможным одновременно.
— Положи руку на стебель, — велел Радмир. Они стояли у куста жасмина, который цвёл в ритме «минута за час». Лепестки раскрывались медленно, как глаза после долгого сна. — Не думай. Слушай.
Лада коснулась стебля. Тёплый. Живой. Под пальцами бился пульс — медленный, тягучий, как смола.
— Чувствуешь? Это его время. Его сердцебиение. Ты должна дышать с ним. Вдох на раскрытие. Выдох на паузу.
Лада попыталась. Вдох — лепесток дрогнул. Выдох — замер. Вдох — ещё миллиметр. Выдох — тишина. Голова закружилась. Время вокруг неё замедлилось, потекло густо, как мёд.
— Не борись, — сказал Радмир. Его голос доносился откуда-то издалека, растянутый, глубокий. — Не торопись. Ты не в своём ритме. Ты в его.
Она закрыла глаза. Перестала считать секунды. Перестала думать. Просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох. И жасмин раскрылся. Весь. За один её вдох. Белый, одуряюще пахнущий, живой.
Лада открыла глаза. Радмир смотрел на неё. И в его взгляде было что-т

Они поднялись на смотровую площадку Башни. Сэйрен достал инструменты. Линзу. Призму. Направил свет. Посмотрел. Долго. Молча.
Потом выпрямился. Лицо было бледным.
— Это не трещина, — сказал он. — Это прокол. Намеренный. Кто-то ввёл иглу в третий слой. Тонкую. Острую. И оставил. Она расширяет отверстие. Медленно. День за днём.
— Кто?
— Не знаю. Но это не случайность. Это работа. Точная. Умелая. Кто-то, кто знает структуру купола. Кто-то из плетельщиков. Или зеркальщиков.
Ирис почувствовала холод. Не от ветра. От понимания. Кто-то из своих. Разрушает купол. Изнутри.
— Что делать? — спросила она.
— Вытащить иглу. Заплатить трещину. Но это временно. Если не найдём того, кто это делает, он вернётся. С новой иглой.
Они работали до вечера. Сэйрен вырезал иглу. Тонкую. Стеклянную. Почти невидимую. Ирис плела заплату. Луч за лучом. Слой за слоем. Заполняла трещину светом. Застывшим. Плотным.
Когда закончили, солнце садилось. Купол стал тёмно-синим. Звёзды-трещинки зажглись.

Мы вышли к озеру. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, и в ней отражались звёзды, которых в небе было втрое больше, чем я привыкла видеть. На берегу стоял второй эльф.
Он отличался от Кайлена, как ночь отличается от сумерек. Светлые, почти белые волосы падали ему на плечи свободными прядями. Телосложение было более плотным, плечи — шире, а в движениях чувствовалась сдержанная сила хищника. Глаза его оказались серо-голубыми, холодными, как зимнее небо, но когда он посмотрел на меня, в них мелькнуло что-то живое и голодное.
— Финаэ́ль, — представился он. Голос его был ниже, чем у Кайлена, с металлическим оттенком. — Я тоже ждал.
— Оба ждали? — я переводила взгляд с одного на другого, чувствуя себя нелепо в своём походном свитере и потёртых джинсах.
Финаэль усмехнулся:
— В Эльдарионе, когда душа зовёт двоих, это значит лишь одно. Ты — наша. А мы — твои.

В ночь полнолуния мы всегда вместе. Все четверо. Это традиция, которую мы завели в первый год нашего брака. Большая кровать в центральной зале башни, свечи, вино, и никакой магии — только мы.
Дариан наливает вино. Северин зажигает свечи одним щелчком пальцев. Каэль бросает на кровать шёлковые подушки. Я стою посреди комнаты в длинном халате, и трое мужчин смотрят на меня...

Дом Тэвиона был сплетён из живых ветвей цветущего дерева. Внутри пахло жасмином и тёплым деревом. Он усадил меня на мягкое ложе, принёс воду в резной чаше, фрукты, хлеб. Я ела жадно, а он сидел напротив и просто смотрел. Не с осуждением. С нежностью. С тихим, терпеливым восхищением.
Я успела умыться, переодеться в чистую рубашку, которую он мне дал, — тонкую, шёлковую, пахнущую цветами, — когда дверь открылась.
Вошёл второй эльф. И если Тэвион был похож на музыку, то этот был похож на тишину после грозы. Серебристо-белые волосы, коротко остриженные. Резкие, точёные скулы. Глаза — глубокого фиалкового цвета, с тёмной каймой вокруг радужки. Тело — крепкое, подтянутое, с широкими плечами и длинными руками. На предплечье — тонкий шрам. Ему было тридцать лет.
— Аэрон, — представился он. Голос низкий, ровный, с хрипотцой. Страж Садов.
Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Потом перевёл взгляд на Тэвиона, и между ними прошёл безмолвный разговор — быстрый, тёплый, привычный.
— Это она

Аделина Вейран стояла у окна башни и смотрела, как последние лучи солнца окрашивают стены родного замка в цвет крови. Завтра она покинет эти земли. Навсегда.
Ей было двадцать два года. Всю жизнь она была наследницей древнего дома Вейран — хранительницей южных садов, где цвели розы размером с человеческую голову, где воздух пах мёдом и тёплым ветром. Её кровь несла в себе дар предков: каждый Вейран мог исцелять землю, пробуждать жизнь из мёртвого камня.
Но дар имел цену. И эта цена пришла за ней сегодня.
— Аделина.
Голос отца раздался за спиной. Тяжёлый, усталый. Она не обернулась.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, — произнесла она.
— Лорд Кайрен прислал гонцов. Свадьба через три дня. Ты едешь на север.
Аделина закрыла глаза. Север. Ледяные пустоши, где ветер режет кожу, где солнце не поднимается выше горизонта. Там правил Кайрен Морвейн — ледяной лорд, правитель замка Велгард. Тридцать лет ему было. Тридцать лет холода и тьмы.
Говорили, что на его замок наложено проклятие.

Анна перестала существовать в тот момент, когда переступила порог храма.
Ей было двадцать четыре года. Художница. Из маленького города у подножия гор. Она рисовала горы. Всегда горы. Снежные вершины, которые видела из окна. И не знала, почему они зовут её. Почему снятся. Почему руки сами тянутся к холсту и выводят очертания, которые она никогда не видела вживую.
А потом пришёл зов. Не голос. Не письмо. Что-то глубже. В костях. В крови. В самой сердцевине. Как будто гора позвала по имени. И она пошла. Не могла не пойти.
Три дня в горах. По тропе, которой не было на карте. По камням, по туману, по тишине. И вот — храм. Вырубленный в скале. Древний. Старше, чем память. Старше, чем слова. Колонны из чёрного камня. Барельефы. Танцующие фигуры. Многорукие. Трёхглазые. С полумесяцем в волосах.
Шива. Везде Шива.
У входа стояли жрецы. В белых одеждах. С пеплом на лбу. Три горизонтальные линии. Знак Шивы. Вибхути. Пепел разрушения. Пепел начала.
— Ты пришла, — сказал старший.

Прошло две недели. Валерия собирала сведения. Передавала гонцу. Каждые три дня. Расположение. Численность. Планы.
Но с каждой передачей чувствовала: что-то не так. Дариан не готовил удар. Не стягивал войска. Не планировал наступление. Он укреплял лагерь. Готовился к зиме. Строил бараки. Запасал зерно. Не для войны. Для мира.
На третий неделе она спросила напрямую.
— Вы готовите наступление?
Дариан поднял голову. Посмотрел на неё. Устало.
— Нет.
— Тогда что вы делаете?
— Готовлюсь к зиме. К миру. К тому, что война кончилась. — Он встал. Подошёл к карте. — Ваш отец думает, что я ударю весной. Что перемирие — уловка. Но я не хочу воевать. Не хочу больше. Двадцать лет войны. Двадцать лет крови. Хватит.
Валерия смотрела на карту. На линии. На пометки. Не наступление. Оборона. Укрепление. Не война. Мир.
— Тогда зачем вы взяли меня? — спросила она. — Если не хотите воевать.
Дариан молчал. Долго. Потом сказал:
— Потому что ваш отец не поверил бы слову. Нужен был залог. Что-то, что о