Книги по тегу «российская империя»: ""

Он вернулся в октябре. Загорелый. Обветренный. С руками, пахнущими смолой и солью. С глазами, в которых было море. Настоящее. Северное. Серое. Бескрайнее.
Вошёл в дом. В десять вечера. Без стука. Я открыла дверь. И замерла. Он был другим. Не царём. Не мальчишкой. Кем-то новым. Большим. Широким. С ветром в волосах. С морем в глазах.
— Анна, — сказал он. И обнял. Не осторожно. Не нежно. Крепко. Сильно. Как якорь бросают. Как канат тянут. Как возвращаются.
Я уткнулась ему в грудь. В кафтан. В запах смолы и соли. В тепло. В жизнь.
— Вы пахнете морем, — сказала я. Хрипло.
— Я пахну свободой, — сказал он. — И смолой. И потом. И три месяца не мылся нормально.
Я рассмеялась. Сквозь слёзы. Сквозь пять месяцев ожидания. Сквозь письма и вино и тишину.
Он поднял меня. На руки. Как пушинку. Я не была пушинкой. Но ему — как пушинка. Понёс в комнату. В гостиную. К огню. Положил на диван. Сел рядом. Смотрел. Долго. Жадно. Как будто не видел пять месяцев. Как будто боялся забыть.
— Расскажите!

Из Швейцарии, из Муттенской долины, Суворов написал письмо. Франческе. В Милан. Через адъютанта. Через курьера. Через три руки.
«Франческа. Я жив. Едва. Но жив. Мы перешли горы. Потеряли пять тысяч человек. Пять тысяч. В снегу. В пропасти. Под пулями. Я считаю их. Каждую ночь. Каждое имя. Каждое лицо. Я не могу не считать. Это моя плата. За победу. За славу. За то, что я — Суворов.
Я помню тебя. Твоё тело. Твоё дыхание. Твой голос. Твои руки на моей спине. Твои губы на моих губах. Твой шёпот: „Тише. Не торопись. Мы никуда не идём".
Здесь мы идём. Всегда. Всегда идём. Вперёд. В снег. В холод. В смерть. Не останавливаемся. Не отдыхаем. Не живём. Только идём.
А ты — ты была остановкой. Паузой. Вдох. Между ударами. Между маршами. Между смертями. Ты была тем, что напоминало: я не машина. Я не легенда. Я человек. Который хочет тепла. Который хочет тела. Который хочет, чтобы его обняли и сказали: спи. Не думай. Не веди. Просто будь.
Я не знаю, вернусь ли. Не знаю, увижу ли тебя...

Они говорят, что он меня околдовал. Что он меня приворожил. Что я — безвольная, глупая, ослеплённая. Что он управляет мной, как кукловод управляет марионеткой. Дергает за ниточки, и я танцую.
Они лгут. Все. Каждое слово. Каждая строчка в газетах. Каждый шёпот за веером. Каждый взгляд, брошенный исподтишка. Лгут.
Он меня не околдовал. Не приворожил. Не подчинил. Он меня увидел. Вот и всё. Просто увидел. Там, где другие видели Императрицу. Государыню. Аликс. Гессенскую принцессу. Немецкую женщину на русском троне. Холодную. Сухую. Высокомерную. А он увидел — меня. Ту, что внутри. Ту, что боится. Ту, что не спит ночами, потому что мальчик кашляет кровью. Ту, что молится до судорог, до тошноты, до кровавых коленей на каменном полу церкви. Ту, что не знает, как. Как править. Как быть русской. Как быть любимой. Как быть матерью. Как быть женщиной.
Он увидел. И не отвернулся. Не испугался. Не стал требовать. Не стал оценивать. Просто сказал: «Тихо, матушка. Тихо. Я здесь...»

Зима тридцатого года была голодной. Урожай погиб. Мука подорожала втрое. Сало — впятеро. Жёны декабристов жили на пособие — скудное, казённое, которого не хватало даже на хлеб.
Александра Муравьёва ходила по дворам. Просила. Не милостыню — работу. Стирала. Шила. Колола дрова. За горсть муки. За кусок сала. За миску каши.
Однажды пришла к казачке Настасье. Та жила на краю посёлка, в избе с резными наличниками. Муж — на службе. Дети — трое. Хозяйство — корова, куры, огород.
— Постираю, — сказала Александра. — За муку.
Настасья посмотрела на неё. На руки — красные, в трещинах. На лицо — худое, с тёмными кругами под глазами. На шубу — потрёпанную, перешитую.
— Заходи, — сказала. — Постираешь. И поешь. Садись.
Александра стирала. В лохани. В горячей воде, с щёлоком. Руки горели. Спина ныла. Но она стирала. Рубахи. Портянки. Детские пелёнки. А Настасья кормила детей и рассказывала:
— Муж-то мой на границе. Месяцами не бывает. Я одна. С тремя. И корова. И огород. И печь. Тяжко, барыня.

1896 год. Камера Петрозаводского острога. Сирота Буримов, бывший ученик Олонецкой духовной семинарии, ждёт этапа. Разочаровавшись в Боге, он больше не боится ни смерти, ни нерчинской каторги. Цена помилования — добраться до проклятой деревни Шурсыйт и предупредить местных Хранителей Договора — сельского батюшку, знахарку и колдуна: чернокнижник вызвал дух Марины Мнишек, чтобы наслать родовое проклятие на Государя Императора.

Третья книга про приключения Маши из Пятерочки в теле Анны Леопольдовны-императрицы Российской империи.Середина 18 века,парики,кружева,пышные юбки и интриги! Любовь,пожар,война,другие беды.Но хитрая Маша,не спецназ,не десантура,просто зравомыслящая русская женщина умывает всех интриганов и правит империей на зло врагам.:))))Исторические личности,красивая эпоха....

Восьмая книга про цесаревича Георгия Романова, брата Николая Второго,волей судьбы ставшего императором Российской империи.Но никто не знает что он человек 21 века. Продолжение романа"Крылья орла"

Это не просто партия — это выживание. Рита Ланская из XXI века очнулась в теле княжны Марии Кантемир, и теперь её доска — императорский дворец, её фигуры — фавориты и доносчики, а её главная ставка — собственная жизнь.
Холодный ум журналистки помогает ей просчитывать ходы и избегать ловушек, но на этой доске есть фигура, которую невозможно просчитать: граф Рейнгольд Лёвенвольде, первый фаворит империи. Он привык брать осадой, но Рита не собирается сдаваться. Их диалоги — как шахматные дуэли: каждое слово — ход, каждый взгляд — угроза.
Чем дольше они играют друг против друга, тем яснее становится: выиграть в одиночку здесь нельзя.
✦ настоящее попаданство без «супергеройства»;
✦ двор Екатерины I таким, каким его ещё не показывали;
✦ реальные исторические личности;
✦ придворные интриги, заговоры и борьба за престол;
✦ опасные политические игры;
✦ любовь, рождающаяся вопреки ненависти;
✦ XVIII век без прикрас.

Он разорил моего папеньку, разрушил мой брак и опозорил моё имя.
А потом погиб — глупо, рано, не успев ответить за содеянное.
Но судьба дала мне второй шанс. Впереди бал, где мы впервые встретились. На этот раз я не позволю ему победить.
И умереть — тоже не позволю.

Иметь пышные формы и феноменальную память в провинциальном городе — сомнительное удовольствие. Первое заставляет кумушек завидовать, второе — женихов опасаться: кому понравится, что невеста помнит все его старые грешки?

Но когда на ярмарке находят тело моей подруги Варвары, а в убийстве обвиняют безобидных артистов, я понимаю: моя «странность» может пригодиться.

Следователь считает меня помехой. Убийца — угрозой. Но есть кое-что, что они оба упустили:

Девушка, которую никто не воспринимал всерьёз, — последнее, что видит убийца перед разоблачением.