Книги в жанре «БДСМ»

Она — молодой специалист по кибербезопасности, он — загадочный инвестор, который предлагает ей работу в закрытом клубе, где «доверие» измеряется не словами, а протоколами. В клубе действует система «согласованных ограничений»: каждый уровень доступа требует добровольного согласия на всё более жёсткие условия контроля. Героиня уверена, что сможет держать дистанцию и использовать систему как рычаг для расследования. Но чем глубже она заходит, тем сильнее границы размываются: её собственные триггеры становятся частью игры, а «правила» начинают казаться единственным способом чувствовать себя в безопасности.

Меня звали Амадеус де Вальмон. Триста сорок два года назад я был гугенотским солдатом, умирающим от чумной лихорадки в осаждённом Ла-Рошели. Триста сорок два года назад мне предложили вечность в обмен на душу. Я согласился. И с тех пор я был лордом, графом, бароном — кем угодно, но всегда — хищником в тени французского двора.
Мой особняк был шедевром. Высокие потолки с фресками, изображающими падение ангелов, тяжёлые гобелены, скрывающие секретные проходы, каминные залы, где в очагах никогда не горел огонь — мне не нужно было тепло. Библиотека, в которой хранились книги, запрещённые Ватиканом. И подвал. Тёмный, каменный, с тяжёлыми дубовыми дверями, за которыми никто не смел задавать вопросов. Там, в подвале, я хранил свои инструменты. Там я принимал тех, кто приходил ко мне добровольно, и тех, кого я выбирал сам.
Сегодня был особый вечер. Сегодня я должен был получить подарок от короля.
Не от Людовика — тот был ещё молод и не знал о моём существовании. Но от его брата, герцога...

Она стояла прямо, словно по струнке. Тёмные волосы были собраны в строгий пучок. На ней было простое, но безупречно сидящее чёрное платье-футляр и белый передник с кружевной отделкой — униформа, которую я потребовал от агентства. Её глаза, тёмные, почти чёрные, смотрели на меня с вызовом, который она тщетно пыталась скрыть за профессиональной вежливостью.
— Добрый вечер, Александр Ильич, — её голос был ровным, но я уловил едва заметную дрожь. Она чувствовала мою ауру. Мои сабмиссивы всегда чувствовали.
— Добрый вечер, Елизавета. Проходите.
Она переступила порог, и я закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине пентхауса как выстрел.
— Вы знаете, какие правила я устанавливаю в этом доме? — спросил я, не предлагая ей сесть.
— Я ознакомилась с контрактом, — ответила она, опустив глаза на мой галстук. Хороший знак. Прямой зрительный контакт с Доминантом на первой встрече — это привилегия, которую нужно заслужить. — Поддержание идеального порядка, полная конфиденциальность, немедленно

Дилижанс остановился у ворот, и кучер, вытирая пот со лба, крикнул:
— Эй, Блэкторн! У тебя посылка!
Посылка? Я спустился по ступенькам и подошёл к дилижансу. Кучер протянул мне конверт. Я разорвал его и прочитал письмо. Оно было от моего старого друга, маршала Джеремайи Хэвка.
"Кайл, старина. У меня проблема. В городе появилась женщина по имени Эвелин Роуз. Она задолжала не тем людям. Я не могу её защитить — у меня руки связаны. Забери её к себе на ранчо. Она будет работать на тебя. Просто дай ей крышу над головой, пока я не разберусь с её кредиторами. Она хорошая девочка, но попала в переделку. Доверься мне. Твой Джеремайя."
Я посмотрел на дилижанс. Дверца открылась, и оттуда вышла она.
Эвелин Роуз. Ей было лет двадцать пять, не больше. Высокая, стройная, с копной каштановых волос, которые выбивались из-под шляпы. Её лицо было бледным, но на нём не было следа — только упрямство и страх, смешанные в равной пропорции. На ней было простое серое платье, пыльное и помятое...

Я стоял у высокого готического окна, глядя на отражение в тяжёлом венецианском зеркале. Мой облик был безупречен: чёрный камзол, расшитый серебряными нитями, которые тускло поблёскивали в свете канделябров, и высокий кружевной воротник, обрамляющий бледное лицо. Мне было уже несколько столетий, но моя сила лишь возросла. Я, Гаспар де Монфор, один из Доминантов французского двора, властелин теней и повелитель человеческих судеб.
— Господин, — раздался тихий, покорный голос за моей спиной.
Я не сразу обернулся. Я позволил этому слову наполнить пространство комнаты, позволив ему стать тем невидимым ошейником, который сковывал волю той, что стояла на коленях у моих ног.
— Подойди, Изабель, — произнёс я, и мой голос был мягок, но в нём звучала сталь, не терпящая возражений.
Она поднялась. Ей было двадцать лет — возраст, когда смертные девушки мечтают о балах и замужестве, но Изабель выбрала иную судьбу. Она выбрала тьму. Она выбрала меня. Её фигуру обтягивало тугое корсетное платье...

Магия в этом мире не прощала слабости. Она требовала абсолютной дисциплины, кристально чистого разума и, что самое главное, безоговорочного подчинения воле того, кто направляет её поток. Смертные часто пытались обуздать стихии, но их эго, их страхи и их хаотичные желания становились причиной катастроф. Истинная сила рождалась только там, где разум был скован железной волей, а тело привыкло к беспрекословному повиновению.
Именно поэтому я держал свой двор в строгости. Мои слуги знали своё место. Они двигались бесшумно, говорили только тогда, когда к ним обращались, и опускали глаза при моём появлении. Но среди них была одна, чья покорность казалась мне особенно глубокой, хотя поначалу я не понимал истинной причины этого.
Её звали Элара. Ей было двадцать лет, она служила в нижних залах, помогая на кухне и таская тяжёлые дубовые ведра с водой. Она была тихой, незаметной, с волосами цвета спелой ржи, которые она всегда туго заплетала в косу, и большими, испуганными зелёными глазами.

Я вскрыл его. Внутри была одна фотография и записка.
На фотографии была девушка. Ей лет двадцать пять. Она стояла у витрины книжного магазина на Никольской, одетая в простое серое пальто и шарф. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей. Она смотрела не в камеру, а куда-то вдаль, и в её взгляде читалась такая глубокая, вселенская тоска, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд человека, который устал носить маску. Устал быть сильной. Устал принимать решения.
На обороте записки было написано всего одно слово: «Подчинись».
Я перевернул фотографию. На обратной стороне был адрес склада в промзоне на юге Москвы и время: сегодня, двадцать три часа.
Интрига. Кто-то знал мои вкусы. Кто-то изучал меня. И кто-то осмелился бросить мне вызов, предлагая не просто встречу, а сделку. Сделку с душой.
Я посмотрел на часы. Было двадцать один ноль-ноль. У меня было два часа. Два часа, чтобы решить, играть ли в эту игру.

На столе лежал конверт. Чёрный, плотный, без марки и адреса. Только моё имя, написанное изящным, почти женским почерком.
Я вскрыл его. Внутри была одна фотография и записка.
На фотографии была девушка. Ей лет двадцать пять. Она стояла у витрины книжного магазина на Никольской, одетая в простое серое пальто и шарф. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей. Она смотрела не в камеру, а куда-то вдаль, и в её взгляде читалась такая глубокая, вселенская тоска, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд человека, который устал носить маску. Устал быть сильной. Устал принимать решения.
На обороте записки было написано всего одно слово: «Подчинись».
Я перевернул фотографию. На обратной стороне был адрес склада в промзоне на юге Москвы и время: сегодня, двадцать три часа.
Интрига. Кто-то знал мои вкусы. Кто-то изучал меня. И кто-то осмелился бросить мне вызов, предлагая не просто встречу, а сделку. Сделку с душой.
Я посмотрел на часы...

— Ты боишься грозы, Елена? — спросил я, не отрывая взгляда от её лица.
— Нет, князь, — ответила она.
— Тогда чего ты боишься?
Она замерла. Подняла на меня глаза. В них был ужас. И желание.
— Вас, — прошептала она.
Я усмехнулся. Усмешка вышла холодной, хищной.
— Правильно, — сказал я, вставая из-за стола. — Страх — это начало мудрости. И начало подчинения.
Я обошёл стол и подошёл к ней. Остановился в шаге. Почувствовал запах её духов — лаванда и дождь. Запах чистоты, которую я хотел осквернить.
— Закрой дверь, — велел я.
Она повиновалась. Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел.
— Теперь подойди ко мне, — скомандовал я.
Она сделала шаг. Ещё один. Её дыхание участилось.
— Ты знаешь, кто я такой, Елена? — тихо спросил я, беря её за подбородок. Мои пальцы были грубыми, мозолистыми от работы с камнем и мечом.
— Вы — мой господин, — прошептала она.
— Нет, — покачал я головой. — Я — твой Хозяин. И сегодня ночью ты узнаешь, что это значит.

Герой практикует необычные сессии: завязывает глаза своей девушке и доводит её до грани ощущениями — где угодно, чем угодно. Однажды он приводит второго: пусть она не знает, кто касается, кто дышит...

Она не видела, чьи руки. Она только чувствовала — и просила не останавливаться...