Книги по тегу «эротика и любовь»: ""

Альфонсо умер в марте. Ему было тридцать девять. Но в моей памяти он навсегда остался девятнадцатилетним. С тёмными глазами. С тонким шрамом. С дрожащими руками, которые касались моей щеки в первую ночь.
Чума. Осада Гибралтара. Он не уехал. Не послушал. Не вернулся. «Король не бежит», — сказал он. И остался. И умер. В палатке. В бреду. В жару.
Мне не сказали. Не сразу. Три дня я не знала. А потом пришёл гонец. Бледный. С опущенными глазами.
— Сеньора. Король мёртв.
Я не упала. Не закричала. Не заплакала. Стояла. В саду. У фонтана. Где десять лет назад сидела и читала. Где Мария сказала мне: «Когда его не станет...»
Я стояла и смотрела на воду. Как она течёт. Как капает. Как падает. И думала: вот оно. Кончилось. Кончилось всё. Не любовь. Не власть. Не жизнь. Всё.
Новый король — Педро. Сын Альфонсо и Марии. Двадцать лет. Худой. Бледный. С глазами отца и губами матери. Он смотрел на меня на похоронах. Долго. Молча. И я не могла прочесть его взгляд. Ненависть? Жалость? Расчёт?

Через год он дал мне титул. Гуйфэй. Драгоценная супруга. Высший ранг среди наложниц. Выше только императрица. Но императрица была в другом крыле дворца. В тишине. В ритуале. В пустоте.
А я была в его сердце. В его покоях. В его дыхании. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый день.
Я получила дворец. Свой. С садом. С прудом лотосов. С шёлковыми занавесями. С музыкантами, которые играли для меня. С поэтами, которые слагали стихи о моей красоте. С евнухами, которые кланялись мне в пояс.
Но мне не нужен был дворец. Мне нужен был он. Его руки. Его голос. Его шёпот в темноте. «Юйхуань. Моя Юйхуань. Навсегда».
Я не просила власти. Власть пришла сама. Он спрашивал: «Что ты думаешь о министре Ли? О налогах на юге? О границе с тибетцами?» И я отвечала. Честно. Без страха. Без лести. И он слушал.
Мой брат Ян Гочжун получил пост канцлера. Мои кузины — титулы, земли, богатства. Клан Ян поднялся. Из мелких чиновников — в высшую знать. Не я просила. Не я требовала. Он сам предлагал. Сам назначал.

Полина Черкасова нашла объявление случайно. Листовка на столбе у метро. Простая. Белая. Чёрный шрифт. «Муж на час. Поддержка на мероприятии. Семейные ужины. Деловые встречи. Без обязательств. Без лишнего. Тел.: ...»
Полина стояла под дождём. Зонт сломался. Капало за шиворот. Тушь текла. Ей было двадцать восемь лет, и через три дня у неё был семейный ужин. Юбилей бабушки. Восемьдесят лет. И бабушка хотела видеть внучку с мужем. Не с женихом. Не с другом. С мужем.
У Полины не было мужа. Не было жениха. Не было даже того, с кем можно выпить кофе в субботу. Была работа. Бухгалтерия. Отчёты. Цифры. Серые стены. Серые дни. Серая жизнь.
А ещё был Артём. Бывший. Который ушёл три месяца назад. Который сказал: «Ты скучная, Полина. Ты как таблица в экселе. Всё по полочкам. Всё по расписанию. А я хочу жить». И ушёл. К другой. К той, что не по расписанию.
И теперь бабушка. И юбилей. И вопрос: «Где твой муж, Поленька? Тебе двадцать восемь. Часики тикают».
Полина смотрела на листовку. Дождь...

Мужчина у внедорожника посмотрел прямо на неё. Кира увидела его лицо — бледное, с тонким шрамом через бровь. И глаза. Пустые, мёртвые глаза.
Она развернулась и побежала. Споткнулась о бордюр, чуть не упала, прижала камеру к груди и рванула вниз, к набережной, к людям, к свету. Сердце колотилось в горле. В ушах шумело. Она не оглядывалась. Но спиной чувствовала — за ней смотрят.
Кира добралась до метро. Села в вагон. Дрожащими руками пролистала снимки на экране камеры. Вот он. Последний кадр. Мужчина, который душил другого. И его лицо. Чёткое, резкое, безжалостное.
Она удалила снимок. Потом подумала. Восстановила из корзины. Спрятала камеру в рюкзак. И вышла на станции «Китай-город», потому что до своей квартиры на Таганке ехать не могла. Не могла сидеть в пустой квартире одна.
Ей нужно было куда-то, где громко. Где люди. Где музыка.

Он стоял у причальной мачты. Высокий. В длинном пальто из тёмной кожи. Латунные пуговицы. Эполеты с шестерёнками — знак капитана первого ранга. Перчатки. Сапоги до колен. На поясе — не револьвер. Секстант. Старинный. Медный.
Ему было тридцать один. Ева поняла это по лицу. Не юному. Но и не старому. Резкому. С тяжёлой челюстью. С тёмными волосами, зачёсанными назад. С глазами цвета остывающей меди. Тёплый коричневый с золотом.
Он смотрел на неё. Спокойно. Оценивающе. Как на механизм, который нужно понять.
— Ева Гринвальд, — сказал он. Не вопрос. Голос низкий. Ровный. С лёгкой хрипотцой, будто прокуренный. — Механик-изобретатель. Шесть лет на «Кронверке». Автор патента на роторный клапан высокого давления.
— У вас хорошая память, — сказала Ева. Вытерла руки о комбинезон. Оставила только хуже.
— У меня хорошая разведка, — поправил он. — Капитан Эдриан Блэквуд. «Левиафан».
— Я знаю, кто вы. Все знают.
Он усмехнулся. Уголок губ дёрнулся. Едва заметно.
— Мне нужен механик. На экспеди

Отель «Метрополь». Двенадцатый этаж. Люкс. Кира вышла из лифта. В тёмном платье. Длинном. С разрезом на бедре. Волосы собраны. Туфли на каблуке. Спина прямая. Лицо каменное. Маска. Костюм. Роль.
Дверь люкса была открыта. Кира вошла. Остановилась. Посмотрела.
Он стоял у окна. Спиной к ней. Высокий. Широкоплечий. В тёмном костюме. Белая рубашка. Без галстука. Волосы тёмные, коротко стриженные. За окном — Москва. Ночная. Огненная. Живая.
Он обернулся. Медленно. И Кира увидела его.
Артемий Соколов. Тридцать два. Не красавец в классическом смысле. Но... резкий. Угловатый. С тяжёлой челюстью. С тёмными бровями. С глазами — тёмно-карими. Глубокими. Усталыми. Не холодными. Не похотливыми. Усталыми. Живыми. Настоящими.
Он смотрел на неё. Спокойно. Без оценки. Без голода. Без того, что она видела в глазах других клиентов. Без «я тебя купил». Без «ты моя вещь». Просто — смотрел. Как на человека. Как на равную.
— Кира, — сказал он. Не вопрос. Голос низкий. Ровный. С лёгкой хрипотцой.

Она вышла из трещины. Зеркальная Ника. Шагнула в зону наложения как в свою комнату. Улыбнулась. Той самой улыбкой — чуть шире, чем нужно.
— Привет, — сказала она. Голос был голосом Ники. Но без тепла. Без дрожи. Гладкий. Как стекло.
— Ты не я, — сказала Ника.
— Я — ты. Та, которую ты не слушаешь. Та, которая живёт по ту сторону. Которая видит то, чего ты не хочешь видеть.
Артур шагнул вперёд. Стеклянный клинок в руке.
— Отойди от посла.
Зеркальная Ника посмотрела на него. Засмеялась.
— Комендант. Артур. В физическом слое ты защищаешь её. А в зеркальном? В зеркальном ты уже сдался. Не помнишь?
Артур замер. Его лицо побледнело.
— Что ты несёшь?
— Правду. Ты приходил ко мне. В зеркальный слой. Три ночи назад. Просил. Умолял. Потому что в физическом ты не можешь. Не можешь сказать ей. Не можешь коснуться. Не можешь...
— Хватит. — Голос Артура был резким. Но рука с клинком дрожала.
Ника смотрела на них. На своего коменданта. На свою зеркальную версию. И чувствовала, как внутри ч

Он прибыл в Каллион через три дня после инцидента. На военном челноке с чёрными парусами-стабилизаторами. В сером мундире гравитационного корпуса. С нашивкой в виде разорванной нити на плече.
Арден был из Нижнего Вергана — города-крепости, который висел ниже всех. Ближе к земле. Ближе к опасности. Верганцы были воинами. Их весовщики не держали города. Они разрушали чужие. Перетягивали гравитационные поля. Обрушивали мосты. Роняли вражеские платформы в бездну.
Нира увидела его на собрании в Ратуше. Он стоял у стены. Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы коротко стрижены. На скуле — тонкий шрам. Глаза — тёмно-серые, тяжёлые, как камень на дне реки. Он смотрел на собрание с лёгкой усмешкой. Как будто всё это было ему неинтересно.
Верховный весовщик Каллиона говорил о разрыве нити. О нестабильности потоков. О том, что кто-то подрывает гравитационные якоря. Целенаправленно. Извне.
— Мы подозреваем диверсию, — сказал Верховный. — Кто-то ослабляет наши нити изнутри. Мы не знаем кто.

Первый урок был простым и невозможным одновременно.
— Положи руку на стебель, — велел Радмир. Они стояли у куста жасмина, который цвёл в ритме «минута за час». Лепестки раскрывались медленно, как глаза после долгого сна. — Не думай. Слушай.
Лада коснулась стебля. Тёплый. Живой. Под пальцами бился пульс — медленный, тягучий, как смола.
— Чувствуешь? Это его время. Его сердцебиение. Ты должна дышать с ним. Вдох на раскрытие. Выдох на паузу.
Лада попыталась. Вдох — лепесток дрогнул. Выдох — замер. Вдох — ещё миллиметр. Выдох — тишина. Голова закружилась. Время вокруг неё замедлилось, потекло густо, как мёд.
— Не борись, — сказал Радмир. Его голос доносился откуда-то издалека, растянутый, глубокий. — Не торопись. Ты не в своём ритме. Ты в его.
Она закрыла глаза. Перестала считать секунды. Перестала думать. Просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох. И жасмин раскрылся. Весь. За один её вдох. Белый, одуряюще пахнущий, живой.
Лада открыла глаза. Радмир смотрел на неё. И в его взгляде было что-т

Она начала с чертежей. Бумага, тушь, линейка из бамбуковой щепки. Три дня и три ночи Лянь рисовала. Переплетения каркаса. Углы парусов. Руны на жилах. И каждый раз упиралась в одно: выше Облачного Предела нет ветра. Парус бесполезен. Нужен другой двигатель.
На четвёртый день на верфь прибыл корабль. Не военный. Не торговый. Маленький, одномачтовый, с парусом из тончайшего шёлка, расписанного рунами. Корабль сел на причальную площадку легко, как стрекоза на лист лотоса.
С него сошёл человек. Лет тридцати. Высокий, жилистый, с длинными пальцами и загорелой кожей. Волосы собраны в пучок, перевязаны лентой из синего шёлка. На поясе — веер. Не простой. С рунами. Ветряной.
Он подошёл к Лянь. Поклонился.
— Меня зовут Шэнь. Я ветряной мастер. Заклинатель потоков. Император послал меня помочь тебе.
Лянь посмотрела на его веер. На руны. На руки — длинные, с мозолями не от верёвок, а от жестикуляции. Руки того, кто рисует заклинания в воздухе.
— Ты умеешь вызывать ветер? — спросила она.
—