Читать и слушать книги

Пятнадцать лет я держу в руках чужие жизни и ни разу не дрогнула.
А потом на мой стол привозят его.
— Это мой муж, — говорю я. — Я не могу его оперировать.
Чужие руки в операционной. Три часа под дверью. И коллега, которая после операции слишком долго не отпускает его ладонь — будто он ей вовсе не пациент.
Он выжил.
Только смотрит на меня как на незнакомку. Убирает руку, когда я к нему прикасаюсь. Не помнит нашу первую поездку. Не помнит, что я пью кофе с корицей.
— Ты какой-то другой, — говорю я.
— У меня четыре ребра сломано, Вероника. Конечно, я другой.
Я была готова простить измену.
Готова услышать чужое имя и не сломаться. Готова драться за пятнадцать лет брака, за нашу квартиру, за наши общие фотографии.
Я не была готова только к одному.
Что однажды я поменяю ему повязку — и не найду шрам, который целовала пятнадцать лет.
У моего мужа он есть.
У человека на этой койке — нет.

Последняя проверка закрыта. Последние швы сняты.
Осталось выдержать последний экзамен — прямой эфир на всю область, где нам расписали роли: героическая станция, образцовая бригада, правильные ответы по методичке.
Вот только Волков не читает методичек.
Отец не умеет проигрывать — и у него на меня последний, самый заботливый план.
А я устала быть правильной.

Три месяца назад мне дали две недели — я осталась. Мне запрещали любить — я полюбила. Этот плод был запретным всегда — тем слаще держать его в руках, не прячась.

Осталось совсем немного...

— Относись к измене проще. Представь, что я улетаю в длительную командировку, а не ухожу на время к Геле, — муж пожимает плечами.
— И насколько ты собираешься… в эту командировку? — сглатываю ком в горле.
— Пока не решил. Только не считай это предательством, — Ярослав усмехается. — Я столько раз был в полетах, но всегда возвращался к тебе. И в этот раз вернусь. Ты же мой родной аэропорт, моя Родина.
— Родине не изменяют. А ты променял меня на другую, — выплевываю я.
— Не передергивай, — Яр морщится. — Я просто пытаюсь донести до тебя, как ей сейчас тяжело. Я хочу быть с ней рядом. Она очень слабая. И очень ранимая. Геля с постели встать не может. Я буду носить ее на руках в ванную. Поэтому я не могу сейчас просто взять и остаться возле тебя.
— Ты ее любишь?
— Я люблю тебя. Запомни это и сохрани нашу любовь, пока я буду отсутствовать.

Но я не сохранила нашу любовь. Ушла от мужа и зажила своей жизнью. Вот только через полгода судьба решила снова напомнить мне о нем

— Влада беременна, — произносит Паша.
Взгляд сам останавливается на муже, не на ней.
— Поздравляю, — отвечаю я. — В твоём возрасте любое подтверждение жизнеспособности организма приятно.
— Не надо хамить.
Влада делает вдох.
— Дарья, я понимаю, что вам больно.
— Нет, вы понимаете, что вам хочется поскорее занять моё место. Это немного другое.
— Влада ни в чём не виновата.
— Она случайно упала на женатого директора и одиннадцать недель не могла подняться?
Мне больно. Так больно, что под рёбрами словно медленно закручивают тупой металлический крюк. Но боль не выключает голову. Наоборот, делает всё вокруг неприятно чётким.
— Я подал заявление на развод, — говорит Павел. — Документы здесь. Мы можем решить всё спокойно. Компания моя.
— Увидим. — говорю спокойно. — А теперь вы оба уходите.
Влада удивлённо моргает.
— Дарья, Павел хотел, чтобы...
— Павел много чего хочет. Семью, любовницу… Но меня это не устраивает. Поэтому берёте сумочку, фотографию будущего счастья и к выходу.

— Давай без истерик, Лера, — холодно говорит муж. — Я люблю Оксану. Мы два месяца вместе.
На моей кухне стоит женщина, которую я сама когда-то пожалела. Привела в наш дом. Попросила Илью взять её на работу.
На ней его футболка.
А у меня в кармане — тест с двумя полосками.
Наш долгожданный второй ребёнок.
— Дом оформлен на меня, — продолжает Илья. — Бизнес тоже мой. Ты свои копейки в больнице считала, пока я пахал. Тебе лучше уехать к матери.
Он уверен, что я соглашусь на всё, что уже решил за меня.
Уеду к матери.
Не полезу делить дом и бизнес.
Позволю ему самому решать, как теперь будет жить наш сын.
Только Илья ещё не знает, зачем я приехала домой в тот вечер.
И не понимает главного.
Он сам всё разрушил.
А собирать обратно я уже ничего не буду.

— Жена это верная псина, которая сторожит дом, пока хозяин нагуляется, помни об этом Лисенок… — муж больно схватил меня за щеку и улыбнулся.
Я дернулась. Оттолкнула изменника.
— А любовница тогда кто? Протухший шмат мяса, об который этот хозяин хочет потереться? — с вызовом спросила я и отступила на шаг.
Муж захохотал.
— Лисенок, любовница это радость для глаз и услада для души. Хотя тебе конечно этого не понять. Не я ведь подурнел после трех беременностей… Но держу тебя до сих пор возле себя, потому что выкинуть жалко, пятнадцать лет дрессировал все-таки… — издевался муж.
— Вещи свои к девке забирай и чтобы духу твоего не было возле меня и детей… — скрипнул мой голос и слезы брызнули из глаз.
— Не глупи, у тебя другого сильного мужчины рядом нет, поэтому терпи, молчи, и ноги мне мой, а то разозлюсь… — муж подхватил бумаги и за его спиной хлопнула дверь.

— Твоя проблема решена, — говорит он ровным, лишённым интонации голосом. — Долг погашен. Эти люди больше не придут.
Воздух вырывается из моих лёгких. Я моргаю, пытаясь осмыслить слова. Погашен? Девятьсот тысяч?
— Что?.. Нет, подождите… — я наконец нахожу дар речи, чувствуя, как горит лицо. — Вы не могли… Я не просила. Я всё верну. Каждую копейку. Просто дайте время, я оформлю бумаги, я…
Он поднимает руку. Один лаконичный жест, обрывающий мой лепет на полуслове.
— Ты вернёшь. Работой.
Я замираю с полуоткрытым ртом.
— У меня есть ребёнок. Семилетняя племянница. Ей нужен репетитор. И человек, который будет с ней после школы, пока я на работе, — он выдает это как заученный отчет. — Твоя зарплата будет идти в счёт долга. Жить будешь у меня...
Я попала к чудовищу в клетку и никто меня не спасет. На этом моя жизнь и свобода закончились. Или только начинаются?

В прихожей стоял мой муж. И обнимал красивую брюнетку.
— Назар, — судорожно выдохнула я. — Это что?
Он посмотрел на меня. Холодно, без души. Как будто это был не он, а его тёмный двойник.
Мужчина в дорогом костюме, с его лицом и карими глазами… Только вёл он себя как мерзавец.
— Виктория, — представил незнакомку. — Надя, я должен тебе кое-что сказать, постарайся выслушать спокойно. У меня родился ребёнок. Этот мальчик — мой сын. И мы ждём ещё одного…
Я зажала ладонью рот, а он сделал паузу.
И в этой паузе я, кажется, увидела собственный приговор.
— Неважно, сколько я с ней, тебе лучше не знать. Но ты будешь не одна, — произнёс он, указывая на мой огромный живот. — У тебя будут они… Это память обо мне. О нас.
— За что ты так со мной? За что, Абрамов?! Ты же так сильно меня любил! Ты…
— Я уже подал на развод. Собирай вещи, завтра ты должна освободить наш дом.
Он хлопнул дверью и думал, что исчез из моей жизни навсегда!
Не подозревая даже, какой удар нанесёт ему судьба…

— А Стёпка сегодня в школе подрался.
Поворачиваюсь к Стёпе. Он сидит красный до самых ушей, уткнулся в тарелку, гоняет вилкой одинокую картофелину из угла в угол.
— С Арсением, — снова вставляет Илья.
— Так… Степан. Что случилось? - Я разворачиваю сына к себе, ловлю его взгляд.
— Он первый начал, — цедит Степа сквозь зубы, не поднимая глаз. — Он врет постоянно!
— Кто врёт? Арсений? Про что он врёт-то? Из-за чего вы сцепились?
— Он сказал, что наш папа скоро будет ЕГО папой!

- Папочка! — девочка бросается на шею здоровенному мужчине самой угрожающей наружности.
Меня передёргивает от страха и облегчения одновременно. Я до последнего готова была защищать свою ученицу на этой тёмной аллее.
Но это не бандит и не насильник. По крайней мере, Бусинку он не обидит.
Мужчина что-то ласково говорит дочке, а потом переводит на меня грозный взгляд, от которого по телу прокатывается липкая волна страха.
- Какого чёрта вы забрали мою дочь из школы и потащили по этой аллее? Тут же не одного фонаря! А если бы вас встретил не я?! - рычит он и надвигается на меня. — и кто вы вообще такая?!
- Папочка! Это моя учительница, и она классная! Вот бы моя мама была такой...
Всё моё возмущение и злость на нерадивого отца, забывшего ребёнка в школе, вмиг улетучивается. Глаза начинает щипать от подступающих слёз. А от очередного тёмного нечитаемого взгляда этого бандита мне становится совсем дурно. Потому что вместо ярости в нём появляется интерес.