Книги по тегу «эротика»: ""

— У нас есть несколько подходящих кандидатов. Возраст от двадцати пяти до тридцати двух. Все прошли проверку, имеют медицинскую справку. Контракт стандартный: совместное проживание, имитация семейной жизни на публике, общие выходы в свет. Интимные отношения — только по обоюдному согласию и оформляются отдельным приложением. Вы понимаете?
Алиса кивнула. Щёки горели.
— Покажите кандидатов.
Марина Игоревна развернула планшет. Три фотографии. Алиса отбросила первого — слишком молодой, с наглой ухмылкой. Второй — слишком красивый, неестественно красивый, как с обложки журнала. Такие не бывают настоящими.
Третий. Алиса задержала взгляд. Даниил Соколов, тридцать лет. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, серые глаза с прищуром, лёгкая щетина. Уголки губ чуть приподняты, будто он знает какую-то шутку, но не собирается рассказывать. В графе «образование» — театральный институт. В графе «опыт» — четыре долгосрочных контракта, все завершены успешно.
— Этот, — сказала Алиса, ткнув пальцем в экран

Полина Соколова подписала брачный договор в кабинете нотариуса и почувствовала, как захлопнулась клетка.
Ей было двадцать пять лет. Дочь сенатора Соколова. Невеста Александра Морозова. Наследника политической династии, которая тридцать лет правила северным регионом. Две семьи. Два клана. Два голоса в совете. И выборы через восемь месяцев.
Союз был необходим. Отец объяснял это три вечера подряд. Говорил о коалициях. О голосах. О будущем страны. О том, что если Морозовы не войдут в альянс — оппозиция возьмёт верх. И всё, что строилось двадцать лет, рухнет.
— Ты понимаешь, что это значит? — спрашивал отец.
Полина понимала. Она понимала всё. Что её жизнь — это разменная монета. Что её тело — печать на контракте. Что её «да» не спрашивают. Её ставят перед фактом.
Брачный договор лежал на столе. Сорок восемь страниц. Мелкий шрифт. Юридический язык. Полина читала каждую строчку. Три ночи. Три чашки кофе. Три карандаша, стёртые до основания.
И нашла. Пункт двадцать три.
«Супруга обязует

Морвейн-Холл стоял на скале.
Карета ехала три часа по дороге, которая становилась всё уже и темнее. Леса сомкнулись. Солнце исчезло за кронами. Воздух стал холоднее. Тяжелее. Как будто сама земля дышала иначе.
И вот — он. Замок. Огромный. Из чёрного камня. Башни тянулись к серому небу. Стены покрыты плющом. Окна — узкие, тёмные. Вокруг — парк. Старый. Деревья с толстыми стволами. Туман между ними. Тишина.
Маргарита вышла из кареты. Посмотрела вверх. Замок давил. Не красотой. Возрастом. Тяжестью веков. Здесь жили поколения. Десятки. Может, сотни лет. И все они были Морвейнами.
Двери открылись. На пороге стоял дворецкий. Старик с седыми волосами и пустыми глазами.
— Леди Вольская. Добро пожаловать в Морвейн-Холл. Прошу.
Внутри замок был ещё темнее. Каменные стены. Гобелены. Портреты. Десятки портретов на стенах. Мужчины в чёрном. Женщины в белом. Все с одинаковыми глазами. Тёмными. Глубокими. Как колодцы.
Маргарита шла за дворецким. Смотрела на портреты. И заметила: у каждой женщи

Прошло две недели. Валерия собирала сведения. Передавала гонцу. Каждые три дня. Расположение. Численность. Планы.
Но с каждой передачей чувствовала: что-то не так. Дариан не готовил удар. Не стягивал войска. Не планировал наступление. Он укреплял лагерь. Готовился к зиме. Строил бараки. Запасал зерно. Не для войны. Для мира.
На третий неделе она спросила напрямую.
— Вы готовите наступление?
Дариан поднял голову. Посмотрел на неё. Устало.
— Нет.
— Тогда что вы делаете?
— Готовлюсь к зиме. К миру. К тому, что война кончилась. — Он встал. Подошёл к карте. — Ваш отец думает, что я ударю весной. Что перемирие — уловка. Но я не хочу воевать. Не хочу больше. Двадцать лет войны. Двадцать лет крови. Хватит.
Валерия смотрела на карту. На линии. На пометки. Не наступление. Оборона. Укрепление. Не война. Мир.
— Тогда зачем вы взяли меня? — спросила она. — Если не хотите воевать.
Дариан молчал. Долго. Потом сказал:
— Потому что ваш отец не поверил бы слову. Нужен был залог. Что-то, что о

Софья Ланская не хотела идти на бал. Но тётя Маргарита настояла.
— Тебе двадцать пять, Соня. Ты сидишь в своей мастерской с красками и кистями. Ни людей не видишь, ни мира. Иди. Танцуй. Живи.
И Софья пошла. В чужом платье, одолженном у подруги. Тёмно-синее, с длинными рукавами. Волосы собраны в низкий пучок. На лице — простая полумаска из бархата. Анонимность. Безопасность.
Бал проходил в особняке на набережной. Тысяча свечей. Золотые канделябры. Зеркала от пола до потолка. Музыка — скрипки, виолончели, рояль. Гости в масках. Десятки. Сотни. Все анонимны. Все равны. За масками не видно лиц. Не видно возраста. Не видно страха.
Софья стояла у колонны. Держала бокал вина. Не пила. Смотрела. Слушала. Впитывала. Она была художницей. И этот бал был картиной, которую она хотела запомнить навсегда.
А потом музыка изменилась. Стала тише. Глубже. Как будто из-под пола. Гости расступились. В центре зала образовался круг. И в этот круг вышли трое.
Мужчины в чёрных плащах. С серебряными маска

Я возвращаюсь в Москву, чтобы встретиться с тем, кто уничтожил меня, и увидеть, как его власть рассыпается перед моими мужчинами.
Опера, президентский люкс, шёлк и плётки — с ними я не теряю счёт времени, теряю себя.
А когда мой свекор снимает маску и смотрит мне в глаза, я знаю ответ: я лечу к нему в Париж навсегда — туда, где я наконец-то чувствую себя живой, настоящей и свободной.

Он был высок и широк в плечах, одет в строгий чёрный костюм, который идеально подчёркивал его мощную, хищную фигуру. Его волосы были тёмными, почти чёрными, слегка тронутыми влагой от дождя. Но больше всего её потрясли его глаза.
Они были серыми, цвета грозового не перед грозой, холодными, пронзительными и абсолютно лишёнными того подобия тепла, которое она ожидала увидеть в глазах жениха. В них не было ни радости, ни триумфа. В них была лишь бездна, спокойная и пугающая, в которую она сейчас падала.
Рядом с Дамианом, чуть поодаль, стоял Виктор — тридцатилетний советник клана Вольных, его правая рука. Виктор смотрел на Элину с вежливым, но отстранённым любопытством, словно оценивал редкий экспонат.
Жреца не было. Древние договоры не требовали благословения небес. Они требовали лишь свидетельств и крови.
— Элина Морозова, — голос Дамиана был низким, бархатистым, но в нём слышалась властная хрипотца, от которой у Элины по спине пробежала лёгкая дрожь. — Ты пришла исполнить клятву!

Дамиан Крэйг ждал её в большом зале.
Он сидел во главе длинного стола. Перед ним — тарелка с мясом, кубок вина. Мундир сменил на чёрную рубашку и брюки. Рукава закатаны. На предплечье — ещё один шрам. Свежее. Розовый.
Лилия вошла. Остановилась у порога.
— Садитесь, — сказал он. Не встал. Не улыбнулся. Кивнул на стул напротив.
Она села. Взяла кубок. Отпила. Вино было терпким, тёмным.
— Как вам покои? — спросил он. Без интереса. Формальность.
— Холодные.
— Здесь всегда холодно. Привыкнете.
Тишина. Лилия смотрела на него. На его руки, которые резали мясо. На шрам над бровью. На сталь в глазах.
— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала она. — О Элара.
Дамиан замер. Нож остановился. Он поднял голову. Посмотрел на неё.
— Я ответил. Болезнь. Горячка.
— Горячка не убивает здоровую женщину двадцати пяти лет за три дня. Не без причины.
Тишина. Дамиан отложил нож. Вытер руки салфеткой. Медленно. Тщательно.
— Вы многое хотите знать, леди Веймар.
— Я хочу выжить. А для этого мне нужн

«Ты сдох для меня в тот день, когда залез в чужую постель! Ты умер для моего сына в ту секунду, когда я открыла дверь и увидела тебя с ней! На нашей кровати! С её запахом на коже! Ты сам вычеркнул себя из нашей жизни, Максим! А теперь орёшь про наследника? Тебе не было никакого дела до меня, когда ты предавал. Так какого чёрта ты решил, что имеешь право на ребёнка, которого даже не знал?!»
Она поднялась из пепла, спрятала сына и поклялась никогда больше не стать чьей-то тенью. Он вернулся, чтобы забрать своё, и готов был сжечь всё на своём пути. Но настоящая война началась не за ребёнка. Она началась за право снова быть любимой — без страха, без тирании и без остатка старой боли.

Я отступала, пока не уперлась спиной в стену. Он остановился вплотную, возвышаясь надо мной, и я почувствовала исходящий от него жар. От мокрой одежды пахло дождем и чем-то терпким, мужским.
— Зачем ты играешь со мной? — прошептала я, глядя ему в глаза.
— Я не играю. Не с тобой. Я просто хочу быть рядом.
Его ладонь поднялась и коснулась моего лица. Пальцы были холодными от дождя, и я вздрогнула, но не от холода. А от этого простого, но обжигающего прикосновения. Он убрал прядь рыжих волос за ухо, задержал ладонь на моей щеке, поглаживая большим пальцем скулу.
— У тебя глаза, как грозовое небо.

И я поверила. Этому наглому мажору с зелеными глазами. Знать бы только наверняка, что это не игра.