Книги в жанре «Романтическая эротика. СЛР» по тегу «erotika»

Пять лет назад он бросил меня, растоптав наше будущее и отдав предпочтение другой. Я уехала в никуда, увозя в сердце лишь осколки разбитых надежд и клятву, которую не могла нарушить: «Я никогда не вернусь».
Сегодня я снова стою перед ним на пороге его империи — холодная, расчётливая, неузнаваемая. Но он уже не тот самоуверенный властитель, каким был когда-то. А я — не та наивная девочка, которую можно предать и забыть.

— Ты серьезно? Лер, он же твой парень!
— А ты моя лучшая подруга. Именно поэтому это будет безумно интересно проверить. Ян всегда такой невозмутимый, холодный. Я хочу вывести его на чистую воду. А ну как он на самом деле бабник? Мне нужно узнать, устоит ли он перед соблазном, если вы окажетесь наедине.
— Это не честно. Как вы можете быть в отношениях, если настолько не доверяете друг другу?
— Дана! Не драматизируй! Просто запишись к нему на пару занятий. Сделай вид, что тебе интересны его методики. Заставь его разволноваться. Ты же это умеешь! — лучшая подруга смотрела на меня с отчаянной надеждой.
— …Ладно. Но если он сделает мне больно на своем этом занятии, это будет полностью на твоей совести!

Подруга уговорила меня соблазнить её парня на его же тренировках, чтобы проверить его верность, но наше первое занятие обернулось опасной игрой, которую никто из нас не планировал.

Король Афонсу Четвёртый. Отец Педру. Тридцать два года. Худой. Жилистый. С холодными глазами и тонкими губами. Он не кричал. Никогда. Но его молчание было страшнее любого крика.
Он вызвал меня. Один раз. В тронный зал. Я пришла. Встала перед троном. Поклонилась.
— Сеньора де Кастро, — сказал он. Голос ровный. Холодный. Как лезвие.
— Ваше Величество.
— Вы знаете, кто вы?
— Да, Ваше Величество. Я дочь Педро де Кастро. И женщина, которую любит ваш сын.
Его челюсть сжалась. Мышца дёрнулась на скуле.
— Вы не жена. Не королева. Не союз. Вы — ошибка. Ошибка моего сына. И я исправлю её.
— Вы не можете заставить его разлюбить меня, Ваше Величество.
— Могу убрать причину.
Тишина. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Два взгляда. Два клинка. Ни один не отведён.
— Я не уйду, — сказала я. Тихо. Твёрдо.
— Тогда вас уберут.
Он отвернулся. Аудиенция окончена. Я вышла. Спина прямая. Голова поднята. Но внутри — лёд. Холодный. Острый. Предчувствие. Не страха. Судьбы.

Музыка сменилась. Стала тише. Глубже. Виолончель тянула одну ноту. Долгую. Стонущую.
— Идёмте, — сказал он. Не вопрос. Его рука скользнула с талии на запястье. Пальцы обхватили. Потянули.
Маргарита пошла. За ним. Через зал. Через толпу. Через арку. В коридор. Тёмный. Тихий. Свечи здесь горели реже. Тени были гуще.
Он остановился у двери. Обитой бархатом. Тёмно-красным. Посмотрел на неё. Сверху вниз. Маска скрывала глаза, но она чувствовала. Его взгляд. Как руки. Как губы.
— Вы можете уйти, — сказал он. Тихо. — В любой момент.
— Я не хочу уходить, — ответила Маргарита. И это была правда. Абсолютная. Обнажённая.
Он открыл дверь. Комната была маленькой. Камин. Кресло. Диван, обитый тёмным шёлком. Свечи на каминной полке. Окно с видом на канал. Луна в воде.
Дверь закрылась. Щелчок замка. Тихий. Но окончательный.
Он повернулся к ней. Медленно. Снял плащ. Бросил на кресло. Под ним — чёрная рубашка. Расстёгнутая на груди. Маргарита видела кожу. Загорелую. Гладкую. Тонкая цепочка на ше

— Ты дрожишь, — повторил он, и его палец медленно, дразняще, провел по тыльной стороне моей ладони. — Твоя кожа горит. Ты хочешь меня. Ты хочешь, чтобы я взял тебя, прямо здесь, на этом столе, чтобы все твои учебники полетели на пол, чтобы ты перестала быть отличницей и стала моей сукой.
— Хватит, — вырвалось у меня. Я рванула руку, но он держал крепко. — Хватит! Ты не имеешь права так со мной разговаривать!
— Имею, — ответил он, и его голос стал жестким, режущим, как лезвие. — Потому что ты не ушла. Ты сидишь здесь, смотришь на меня, и твои ноги сжаты так сильно, что я чувствую твое напряжение за метр. Ты хочешь убежать, но ты не убегаешь. Почему, Ира? Почему ты все еще здесь?

ОНА ДУМАЛА, ЧТО ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА МОНСТРА. НО ОШИБЛАСЬ. МОНСТРОМ БЫЛА Я.

Мой муж — воплощение зла. Тень, от которой нельзя спрятаться. Он уничтожил мою семью, растоптал мое имя и посадил меня в золотую клетку, шепча, что это и есть любовь. Я должна была сломаться. И я сломалась. Но на моих похоронах он совершил ошибку — он заплакал.

Теперь у меня новое имя, опасные союзники и пистолет в сумочке «Шанель». Он думает, что овдовел. Он не знает, что я вернулась. И я больше не боюсь его тьмы, потому что моя собственная тьма теперь гораздо глубже.

Это история не о том, как хорошая девочка исправляет плохого парня. Это история о том, как сломанная кукла становится богиней мести, которая выбирает себя.

«Ты — моя проблема», — рявкнул он, глядя, как она пытается вытащить его ключи из лужи.

Вместо того чтобы убрать свидетеля, этот суровый мужчина почему-то таскает её за собой, мрачно бормоча: «Ты же сломаешь себе шею, идиотка».

За пять минут в его идеально чистом доме она успела:

1. Перебить его кружки.

2. Пролить кофе на брендовую рубашку.

3. Разбить фикус, который стоял 5 лет.

Вокруг хаос. На его лице — желание задушить.

Но он продолжает держать её в своих стальных руках, как будто она — самая ценная вещь в его жизни.

Она как енот-переросток, который только что нашёл банку с красками: милый, любопытный, но от его шалостей у хозяина дома скоро случится инфаркт.🦝

Не забудьте поставить ⭐ и добавить книгу в библиотеку 📚

Москва.

Фестиваль молодёжи и студентов перевернул город. Москва гудела, как растревоженный улей. На улицах — африканцы в пёстрых одеждах, кубинцы с сигарами, француженки в коротких платьях. Мы, студенты филфака, бегали за ними с блокнотами, практиковали английский, француз, какой могли.
Я познакомилась с ним в кафе на Арбате. Лёша — высокий, худой, в очках в роговой оправе, с вечно растрёпанными волосами. Он говорил по-английски лучше всех нас, и именно к нему подошла девушка из Бразилии с огромными карими глазами. Они разговорились, а я сидела рядом и пила тёплый кофе из гранёного стакана, и сердце у меня сжималось от какой-то странной, кислой тоски.

У меня была комната в общежитии на Ленинских горах, крошечная, на двоих, но соседка уехала к родителям на выходные. Я сказала ему: «Пойдём ко мне»...

Нотр-Дам де Пари. Папа Римский Пий Седьмой приехал, чтобы короновать Наполеона. Но Наполеон вырвал корону из рук понтифика и сам возложил её на свою голову. А затем взял вторую, меньшую корону, и возложил её на меня.
Я стала императрицей Французов. Но я не забыла, каково это — сидеть в холодной камере и ждать смерти. Ко мне во дворец Тюильри приходили матери, жены, сёстры осуждённых. Они падали на колени, они целовали край моего шёлкового платья.
«Ваше Величество, спасите моего сына», — шептали они. И я шла к Наполеону. Я обвивала его шею руками, я смотрела в его серые глаза и просила о милосердии. И он, великий Наполеон, перед которым трепетала вся Европа, не мог мне отказать. Он говорил: «Жозефина, ты вырываешь у меня палача, но я не могу тебе отказать».
Моя подпись спасла сотни жизней. Я смягчала законы, я возвращала имущество эмигрантам, я мирила врагов. Я была влиятельной любовницей, а теперь — влиятельнейшей императрицей. Мое слово весило больше, чем указы министров.

Ещё совсем юной, когда её звали просто Каролинкой из Галисии, она поняла одну простую и жестокую истину: бедность не прощает красоты, но умеет её продавать. В Париже, этом городе, где мечты превращались в звон монет, а сердца мужчин — в пыль, она решила стать не просто девушкой, а стихией.

Говорили, что немецкий император Вильгельм II — человек железной воли и суровых манёвров. Что он повелевает армиями и что его взгляд заставляет трепетать генералов. Но Каролина Отеро знала: чем выше стена, тем слаще её разрушать.
Их встречи были тайной, которую тщетно пытались разгадать шпионы всех европейских дворов. В её будуаре, утопающем в бархате и золоте, император сбрасывал с себя мундир, а вместе с ним — и всю свою имперскую тяжесть.
В тот вечер за окном шёл тяжёлый, осенний дождь. Каролина стояла у камина, обнажённая, если не считать тяжёлого ожерелья из изумрудов и бриллиантов, которое холодным огнём лежало на её горячей, пышной груди. Вильгельм вошёл без стука. Его глаза горели...