Книги в жанре «Короткий любовный роман» по тегу «russkie-romany»
— Собирай вещи. До полуночи тебя в этом доме быть не должно!
Так генерал Артур Громов перечеркнул восемь лет нашего брака.
Он поверил фальшивке своей матери и не дал мне двадцати минут на оправдания. Папка с «уликами», которую он швырнул на стол, накрыла коробочку с положительным тестом и первым снимком УЗИ нашего долгожданного первого ребенка. Артур даже не взглянул на неё.
К утру я лишилась работы и чести, а через четыре дня — нашего ребёнка. О беременности он так и не узнал.
Пять лет спустя я — владелец успешной клиники, а бывший муж приехал ко мне с проверкой. История повторяется: его мать снова сыплет обвинениями… и падает у моих ног с инфарктом. Пока я спасаю её в операционной, меня ждёт новая подстава.
Вот только на этот раз суровый генерал верит мне. Он встаёт рядом и решает вернуть жену, которую сам выгнал из дома.
Хочешь вернуть меня, генерал?
Сначала верни мне имя и честь, а потом заставь виновных ответить за всё!
Так генерал Артур Громов перечеркнул восемь лет нашего брака.
Он поверил фальшивке своей матери и не дал мне двадцати минут на оправдания. Папка с «уликами», которую он швырнул на стол, накрыла коробочку с положительным тестом и первым снимком УЗИ нашего долгожданного первого ребенка. Артур даже не взглянул на неё.
К утру я лишилась работы и чести, а через четыре дня — нашего ребёнка. О беременности он так и не узнал.
Пять лет спустя я — владелец успешной клиники, а бывший муж приехал ко мне с проверкой. История повторяется: его мать снова сыплет обвинениями… и падает у моих ног с инфарктом. Пока я спасаю её в операционной, меня ждёт новая подстава.
Вот только на этот раз суровый генерал верит мне. Он встаёт рядом и решает вернуть жену, которую сам выгнал из дома.
Хочешь вернуть меня, генерал?
Сначала верни мне имя и честь, а потом заставь виновных ответить за всё!
— Вы что, издеваетесь?!
Он склонил голову набок, разглядывая меня, как неожиданное препятствие на пути.
— Нет. Я просто хочу закончить ремонт.
— А я хочу написать книгу! — мой голос сорвался на визг.
— Ну так пишите. Вам кто мешает?
— ВЫ.
Он посмотрел на меня так, будто я капризный ребёнок, который орёт в супермаркете из-за шоколадки.
— Вы замёрзнете босиком, тут холодно.
— Вы... вы вообще нормальный?!
— Нет.
Он убрал мою ногу из дверного проёма. Не грубо, но уверенно. И закрыл дверь.
— Мудак, — прошептала я.
Дверь снова открылась.
— Я слышал, — сказал он.
— Я надеялась!
Он склонил голову набок, разглядывая меня, как неожиданное препятствие на пути.
— Нет. Я просто хочу закончить ремонт.
— А я хочу написать книгу! — мой голос сорвался на визг.
— Ну так пишите. Вам кто мешает?
— ВЫ.
Он посмотрел на меня так, будто я капризный ребёнок, который орёт в супермаркете из-за шоколадки.
— Вы замёрзнете босиком, тут холодно.
— Вы... вы вообще нормальный?!
— Нет.
Он убрал мою ногу из дверного проёма. Не грубо, но уверенно. И закрыл дверь.
— Мудак, — прошептала я.
Дверь снова открылась.
— Я слышал, — сказал он.
— Я надеялась!
Я прекрасно жила до того дня, пока какой-то наглый мужик не припарковал свой черный внедорожник перед моей кондитерской. Я попросила его убрать машину. Он предложил мне разговаривать повежливее. Моя собака Пончик подумала, что переговоры затянулись, и пометила ему колесо. Так я познакомилась с Ратмиром Астаховым. Человеком, которого, как выяснилось позже, боится половина города.
Я не боялась.
Я его терпеть не могла.
Особенно после того, как этот бандит решил, что может купить помещение вместе с моей кондитерской, командовать моей жизнью и появляться рядом тогда, когда ему вздумается.
Я портила ему настроение. Он портил мне планы. Пончик портил ему брюки.
Все шло прекрасно, пока однажды я не обнаружила страшную вещь.
Моя собака по-прежнему его недолюбливала.
А я, кажется, уже нет.
Я не боялась.
Я его терпеть не могла.
Особенно после того, как этот бандит решил, что может купить помещение вместе с моей кондитерской, командовать моей жизнью и появляться рядом тогда, когда ему вздумается.
Я портила ему настроение. Он портил мне планы. Пончик портил ему брюки.
Все шло прекрасно, пока однажды я не обнаружила страшную вещь.
Моя собака по-прежнему его недолюбливала.
А я, кажется, уже нет.
- Ты? - выдыхаю я, крепче прижимаю к себе сына, спящего в рюкзаке-кенгуру.
Впервые вышла в этот магазин на подработку и встретила бывшего.
- Я, - Ярослав смотрит на меня, в его глазах брезгливость. - А ты, я смотрю, ты везде успела… Ты же была классным специалистом, а стала сборщиком заказов, карьерная лестница у тебя куда-то не туда. А ребенок твой? Может, деньгами помочь, что ты его с собой на работу таскаешь.
На его дорогом пиджаке расползается кофейное пятно. Он берет салфетку из моей руки, сам промокает пиджак.
- Его папаша стоил того, что ты ушла от меня? Что же в нем было такого?
Значит, он думает, что я его бросила ради другого? Конечно, временная амнезия... про обнаженную блондинку на рабочем столе, он предпочел забыть?
Полтора года назад моя жизнь круто изменилась. Утром я узнала, что у меня будет ребенок от любимого мужчины, а уже вечером оказалось, Ярослав любит не меня.
Впервые вышла в этот магазин на подработку и встретила бывшего.
- Я, - Ярослав смотрит на меня, в его глазах брезгливость. - А ты, я смотрю, ты везде успела… Ты же была классным специалистом, а стала сборщиком заказов, карьерная лестница у тебя куда-то не туда. А ребенок твой? Может, деньгами помочь, что ты его с собой на работу таскаешь.
На его дорогом пиджаке расползается кофейное пятно. Он берет салфетку из моей руки, сам промокает пиджак.
- Его папаша стоил того, что ты ушла от меня? Что же в нем было такого?
Значит, он думает, что я его бросила ради другого? Конечно, временная амнезия... про обнаженную блондинку на рабочем столе, он предпочел забыть?
Полтора года назад моя жизнь круто изменилась. Утром я узнала, что у меня будет ребенок от любимого мужчины, а уже вечером оказалось, Ярослав любит не меня.
Беру со стойки администратора собственный стакан с остывшим рафом, случайно захваченный из зала. Подхожу к стеклу, стою секунду, разглядываю Владика через мутный кофейный след на стенке стакана. Он смотрит выжидающе, уверенный: сейчас разрыдаюсь, устрою сцену, дам повод для благородного негодования на публике.
Поднимаю стакан на уровень его лица и показываю средний палец — медленно, спокойно и коротко.
Владик бледнеет. Женщина ахает и прикрывает рот ладонью. Девочка широко распахивает глаза.
Разворачиваюсь и иду обратно в зал. За нашим столиком — тем, где отмечали каждую годовщину, — снимаю обручальное кольцо и кладу его ровно на середину белой скатерти, рядом со вторым, тоже остывшим, рафом.
Подходит официант с вопросом на лице. Качаю головой:
— Счёт пришлите на мой номер. Столик оставьте как есть.
Поднимаю стакан на уровень его лица и показываю средний палец — медленно, спокойно и коротко.
Владик бледнеет. Женщина ахает и прикрывает рот ладонью. Девочка широко распахивает глаза.
Разворачиваюсь и иду обратно в зал. За нашим столиком — тем, где отмечали каждую годовщину, — снимаю обручальное кольцо и кладу его ровно на середину белой скатерти, рядом со вторым, тоже остывшим, рафом.
Подходит официант с вопросом на лице. Качаю головой:
— Счёт пришлите на мой номер. Столик оставьте как есть.
— У меня не может быть детей, — говорю я ребёнку. Ребёнок не согласен. Он орёт так, что просыпается половина этажа.
Под моей дверью — переноска. В переноске — младенец. К сумке приколота записка: «Это твоё».
— Не моё, — отрезаю я. Он снова заходится криком. — Не аргумент.
Через час в дверь звонит растрёпанная девушка с глазами человека, не спавшего двое суток.
— Отдайте ребёнка! Он мой!
— Документы.
— Может, вам ещё справку от моего стоматолога?
— Если подтвердит родство — показывай.
***
Я всегда всё контролирую. Операционную. График. Собственное сердце. Поэтому младенец под дверью — не случайность, а подстава конкурентов. Я дождусь теста, найду виновных и верну свою стерильную жизнь. Я ошибся во всём. Кроме одного: ребёнок действительно не мой. Он — моего погибшего брата.
Под моей дверью — переноска. В переноске — младенец. К сумке приколота записка: «Это твоё».
— Не моё, — отрезаю я. Он снова заходится криком. — Не аргумент.
Через час в дверь звонит растрёпанная девушка с глазами человека, не спавшего двое суток.
— Отдайте ребёнка! Он мой!
— Документы.
— Может, вам ещё справку от моего стоматолога?
— Если подтвердит родство — показывай.
***
Я всегда всё контролирую. Операционную. График. Собственное сердце. Поэтому младенец под дверью — не случайность, а подстава конкурентов. Я дождусь теста, найду виновных и верну свою стерильную жизнь. Я ошибся во всём. Кроме одного: ребёнок действительно не мой. Он — моего погибшего брата.
— Мам, только не кричи. Я беременна.
— От кого, солнышко?
— От Серёжи.
Я держу чашку и думаю только о том, что чай остывает.
— Ты понимаешь, что говоришь? Ему сорок семь.
— Я его люблю, мам. Давно люблю.
Семь лет он живёт на мои деньги и называет это кризисом.
А потом дочь говорит то, ради чего всё и было.
— Мам, квартиру надо продать. Она мамина. Моей мамы.
— Что?
— Серёжа мне всё рассказал. Ещё полгода назад. Ты мне не мать.
Он стоит в дверях моей кухни, в моих тапках, и не отводит глаза.
— Не кипятись, Вер. Мы всё поделим по-честному.
— Это моя квартира.
— Это квартира её матери. Ты просто оказалась в завещании. Покупатели придут завтра в одиннадцать, я уже договорился.
Завтра. В одиннадцать. В квартире, где я девятнадцать лет вставала к ней ночью.
Муж говорит: подпиши и живи спокойно.
Дочь говорит: мам, не будь жадной, у меня будет ребёнок.
Никто не спрашивает, почему девятнадцать лет назад Анна написала завещание на меня.
Я знаю ответ.
— От кого, солнышко?
— От Серёжи.
Я держу чашку и думаю только о том, что чай остывает.
— Ты понимаешь, что говоришь? Ему сорок семь.
— Я его люблю, мам. Давно люблю.
Семь лет он живёт на мои деньги и называет это кризисом.
А потом дочь говорит то, ради чего всё и было.
— Мам, квартиру надо продать. Она мамина. Моей мамы.
— Что?
— Серёжа мне всё рассказал. Ещё полгода назад. Ты мне не мать.
Он стоит в дверях моей кухни, в моих тапках, и не отводит глаза.
— Не кипятись, Вер. Мы всё поделим по-честному.
— Это моя квартира.
— Это квартира её матери. Ты просто оказалась в завещании. Покупатели придут завтра в одиннадцать, я уже договорился.
Завтра. В одиннадцать. В квартире, где я девятнадцать лет вставала к ней ночью.
Муж говорит: подпиши и живи спокойно.
Дочь говорит: мам, не будь жадной, у меня будет ребёнок.
Никто не спрашивает, почему девятнадцать лет назад Анна написала завещание на меня.
Я знаю ответ.
– Еще раз говорю, это просто рабочие моменты. Пойми, девочка моя, ну как мне здесь напряжение снимать, если любимая далеко? Командирам рожи бить? Или солдатам?...
– А девки рядом...
– Ин, прости! Ты не должна была это увидеть.
– Нет, Плетнёв, должна. Я должна была еще раньше узнать, какая ты скотина. Я подаю на развод. Отпусти.
Я снова бьюсь в его руках, но он не отпускает. Опять прижимает к себе и дышит в макушку.
– Глупышка моя, я никогда не дам тебе развод. У нас семья, я люблю тебя.
– И Вику тоже...
– Нет конечно, Вика это просто способ снять напряжение. А ты моя. Не отпущу никогда.
– А девки рядом...
– Ин, прости! Ты не должна была это увидеть.
– Нет, Плетнёв, должна. Я должна была еще раньше узнать, какая ты скотина. Я подаю на развод. Отпусти.
Я снова бьюсь в его руках, но он не отпускает. Опять прижимает к себе и дышит в макушку.
– Глупышка моя, я никогда не дам тебе развод. У нас семья, я люблю тебя.
– И Вику тоже...
– Нет конечно, Вика это просто способ снять напряжение. А ты моя. Не отпущу никогда.
— Вы должны выбрать прямо сейчас! — кричит врач, и его голос дрожит. — У нас крови только на одного пациента!
— Спасайте Настю! Она носит моего наследника! — не раздумывая ни секунды, рявкает Стас.
— Но ваша жена... Елена в критическом состоянии! Без переливания она не выживет!
— Да плевать я на нее хотел! — брезгливо бросает мой идеальный муж. — Лена баба двужильная, сама выкарабкается. А не выкарабкается — туда ей и дорога. Готовьте операционную для моей Настеньки!
Мой муж. Моя сестра, оказавшаяся его беременной любовницей. Они только что вынесли мне смертный приговор, радостно шагая по моим костям в свою «счастливую жизнь».
Монитор издает протяжный, оглушающий писк. Я закрываю глаза, проваливаясь в ледяную тьму... Но двери реанимации с грохотом распахиваются, ударяясь о стену.
— Отойдите от нее. Я сам проведу операцию, — раздается властный, стальной голос, от которого воздух в палате начинает искрить.
Сквозь пелену угасающего сознания я узнаю его. Марк. Мой первый муж.
— Спасайте Настю! Она носит моего наследника! — не раздумывая ни секунды, рявкает Стас.
— Но ваша жена... Елена в критическом состоянии! Без переливания она не выживет!
— Да плевать я на нее хотел! — брезгливо бросает мой идеальный муж. — Лена баба двужильная, сама выкарабкается. А не выкарабкается — туда ей и дорога. Готовьте операционную для моей Настеньки!
Мой муж. Моя сестра, оказавшаяся его беременной любовницей. Они только что вынесли мне смертный приговор, радостно шагая по моим костям в свою «счастливую жизнь».
Монитор издает протяжный, оглушающий писк. Я закрываю глаза, проваливаясь в ледяную тьму... Но двери реанимации с грохотом распахиваются, ударяясь о стену.
— Отойдите от нее. Я сам проведу операцию, — раздается властный, стальной голос, от которого воздух в палате начинает искрить.
Сквозь пелену угасающего сознания я узнаю его. Марк. Мой первый муж.
💛🤍💛 КНИГА ЗАВЕРШЕНА! 💛🤍💛 ПЕРВЫЕ ДНИ ЦЕНА САМАЯ НИЗКАЯ! 💛🤍💛
— Ты мне семь лет должна, Катя.
Я смотрю на мужчину, которого когда-то любила больше жизни, и понимаю: он не простил.
Семь лет назад я ушла от Марка Данилевского, потому что иначе было нельзя. Оставила ему два слова вместо правды и исчезла вместе с тайной, о которой он не должен был узнать никогда.
Теперь он снова стоит передо мной.
Всё такой же невозможный.
Всё такой же мой — до боли, до дрожи, до воспоминаний, которые я столько лет училась не трогать.
Только рядом со мной стоит шестилетний мальчик с его глазами.
И Марк уже смотрит не на меня.
— Катя, — произносит он страшно тихо. — Скажи мне, что я ошибаюсь.
— Ты мне семь лет должна, Катя.
Я смотрю на мужчину, которого когда-то любила больше жизни, и понимаю: он не простил.
Семь лет назад я ушла от Марка Данилевского, потому что иначе было нельзя. Оставила ему два слова вместо правды и исчезла вместе с тайной, о которой он не должен был узнать никогда.
Теперь он снова стоит передо мной.
Всё такой же невозможный.
Всё такой же мой — до боли, до дрожи, до воспоминаний, которые я столько лет училась не трогать.
Только рядом со мной стоит шестилетний мальчик с его глазами.
И Марк уже смотрит не на меня.
— Катя, — произносит он страшно тихо. — Скажи мне, что я ошибаюсь.
Русские романы
Выберите полку для книги