Подборка книг по тегу: "из деревни с любовью"

Терпеть не мог Казакову ещё с университета. А сегодня эта мажорка в мини-юбке въехала в мою машину и решила слинять втихую. Но я придумал, как её проучить: поедет на исправительные работы в деревню к моим родителям. Иначе останется без прав на год и будет на своих шпильках в общественном транспорте скакать.

Всегда догадывалась, что у моего бывшего одногруппника, Глеба Соколова, мерзкий характер. Но сегодня Соколов превзошёл сам себя – шантажировать меня вздумал! Думает, я буду пахать в грядках у его родителей. Не на ту напал! Устрою им всем супершоу «Топ-модель едет в деревню». Умолять будут, чтобы уехала обратно.

—А я? Я здесь при чём? - спрашиваю и дрожу как осиновый лист.
Она поднимается со стула и подходит к окну молча. Тишина заполняет помещение. Как раз эта тишина меня пугает ещё больше.
— Говори!
Что-то меня останавливает её не выставить за дверь.
— Мы с Димой много лет уже живём вместе.
Не получилось иметь детей. Я бесплодна. Дима познакомился с тобой после всех моих усилий стать матерью. Мы искали выход.
— Какой выход? Он мой муж. Что ты говоршь?
Земля покачнулась. Мир для меня исчез.
— Найти женщину которая родит ему ребёнка.
Ты деревенская девушка. Ты ему не подходишь как жена. Он не будет с тобой.
Родишь ребёнка возьмёшь деньги и будешь жить как королева в своей деревне. А ребёнка оставишь нам. Тебе всего лишь нужно будет подписать некоторые документы.
Потом найдёшь себе тракториста...родишь снова.
«Никогда! Никогда малыш, и никому я не отдам тебя».
А он... а он обо всём пожалеет, что со мной сотворил.

— Всё так серьёзно, Вань? — я кладу ладони ему на плечи.
— Ты даже не представляешь насколько, Вита.
— Ничего себе… — пытаюсь растянуть губы в улыбке, но тону в его невозмутимости, в его глубоком взгляде. А его ладонь на моём животе и вовсе не даёт покоя — я всё жду, когда она начнёт спускаться ниже…
— Я тебя забрал себе, не спросив ни у кого разрешения, — констатирует он. — И ни капли не жалею.
Это он про папу? У него он должен был спросить? Ох… Может, и хорошо, что не спросил.
— Но главное — твоё мнение, — он двумя пальцами приподнимает мой подбородок, заглядывает прямо в глаза. — Что ты думаешь о нас, Вита?

Я? А для меня, увы, тоже давно всё ясно.


История Виты, сестры Захара из "Постельный режим Гарантирую".
Цикл "Моё наваждение" - все книги читаются отдельно

Июль выдался жарким. Трава на лугах стояла высокая, густая, и нужно было успеть скосить всё до первых дождей. Максим предложил Насте соревнование.
— Ты берёшь малый участок у речки, я беру большой, — он протянул ей косу. — Кто закончит первым, тот выбирает, что мы делаем вечером.
— А если я выиграю? — она взяла косу, чувствуя непривычную тяжесть.
— Тогда ты выбираешь, — он усмехнулся. — Но ты не выиграешь.
— Посмотрим.
Максим работал мощно, размашисто, его коса пела, срезая траву ровными рядами. Его спина блестела от пота, мышцы играли под загорелой кожей.
К полудню она отставала безнадежно. Она остановилась, опершись на косу, тяжело дыша.
Максим подошёл к ней. Его грудь вздымалась ровно, на губах играла дерзкая усмешка.
— Вечером ты будешь делать всё, что я скажу. Без вопросов. Без сопротивления. Весь вечер.
Её сердце пропустило удар. Она кивнула, чувствуя, как по телу разливается горячая, тяжёлая волна предвкушения.

Привезти столичного жениха в родной дом было ошибкой. Но я просто хотела доказать себе, что прошлое мертво.
Я ошиблась.
Потому что бывший всё еще здесь. Пять лет назад этот упрямый, гордый фермер отпустил меня без единого слова. Я выучилась жить без него, надела чужое кольцо и привыкла к дорогим ресторанам. Но стоило мне снова увидеть его широкие плечи и потемневшие глаза, как вся моя московская броня разлетелась в пыль.
Он ненавидит моего жениха. Он не собирается уступать. И он всё еще вызывает во мне такое притяжение, с которым невозможно бороться.

Лето. Долина зеленеет. Пшеница колосится. Лошади пасутся на лугу. В конюшне фыркает жеребёнок — тот самый, которого Уилл грел в июльскую ночь. Теперь он большой. Крепкий. Бегает по полю.
В кузнице стучит молот. Томас куёт. Мэри рядом. Подаёт инструмент. Смеётся. У них на руках сын — полтора года. Сидит в углу на охапке сена. Грызёт сухарь. Смотрит на искры.
На мельнице скрипит колесо. Марта носит муку. Джон чинит крышу. Она кричит ему снизу: «Джон! Обед!» Он машет рукой. Спускается. Целует её в макушку. Идёт есть.
У ручья стучит станок. Изабель ткёт. Робин рядом. Чинит веретено. Поёт. Тихо. Для неё. Она улыбается. Не поднимает головы. Но слушает.
На верхнем лугу Агнес доит корову. Эдмунд рядом. Несёт ведро. Она кричит: «Не мизинцем!» Он смеётся. Ставит ведро. Она целует его в щёку. Он краснеет. Она хохочет.
И любовь живёт. Тихая. Крепкая. Как дубовые ворота фермы Олдриков. Как жернова мельницы. Как серп в руке жницы. Как руки, которые держат. Не отпускают. Никогда.

Алёна привыкла, что её дни похожи друг на друга, как страницы одного и того же отчёта: будильник в 6:45, кофе на ходу, метро, где все смотрят в телефоны, офис с ровным гулом кондиционеров и клавиатур, обед из контейнера, который она забывает разогреть, и дорога домой, где уже не остаётся сил ни на что, кроме чашки чая и сериала, который смотришь, не замечая сюжета.
Ей было двадцать восемь, но в последнее время она всё чаще ловила себя на мысли, что чувствует себя гораздо старше — не телом, а тем внутренним напряжением, которое не отпускало даже по выходным. В зеркале она видела девушку с аккуратными чертами лица, русыми волосами, собранными в строгий хвост, и глазами, в которых всё чаще мелькала усталость. Но если присмотреться, в этих глазах ещё пряталась та самая детская искорка — будто где то глубоко внутри жила девочка, которая когда то бегала босиком по росистой траве и верила, что лето длится вечно.

На следующее утро Ксения вышла на крыльцо. В шортах. В майке. С растрёпанными волосами. Босиком. Трава была тёплой. Влажной. Живой.
И увидела его.
Он стоял за забором. На соседнем участке. Высокий. Широкоплечий. В выгоревшей рубашке. В джинсах. В сапогах. Загорелый до темноты. Волосы светлые, выгоревшие на солнце. Щетина. Руки в земле. В мозолях. В шрамах.
Он копал. Лопата входила в землю легко. Уверенно. Как будто это было продолжение его тела. Как будто он родился с лопатой в руках.
Ксения смотрела. Не отводя глаз. Не понимая, почему. Просто — смотрела. На то, как играют мышцы под рубашкой. На то, как солнце лежит на его предплечьях. На то, как он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони.
Он поднял голову. Увидел её. Посмотрел. Прищурился. Не удивился. Не улыбнулся. Просто посмотрел. Спокойно. Оценивающе. Как смотрят на что-то новое. Не чужое. Но незнакомое.
— Новая соседка? — спросил он. Голос низкий. Густой. С кубанским мягким выговором. Гэкает. Окает. Живой.
— Ксения!

Мы покупали землю под новый эко-посёлок, и нужно было лично оценить участок, поговорить с местными, убедиться, что старики не устроят бунт. Я приехал один, без охраны, на внедорожнике, который стоил больше, чем весь этот посёлок вместе взятый. Мне хотелось тишины. Хотелось почувствовать хоть что-то настоящее, даже если это настоящее пахло сыростью и бедностью.
Деревня называлась Сущево. Три улицы, покосившиеся заборы, куры, роющиеся в пыли, и полное отсутствие асфальта. Моя машина выглядела здесь как инопланетный корабль, севший на враждебную планету. Я вышел, вдыхая воздух, густой от запаха трав и дыма. И увидел её.
Она стояла у колодца, накачивая воду в старое оцинкованное ведро. На ней была простая ситцевая юбка в мелкий цветочек, белая блузка с короткими рукавами и потрёпанные резиновые сапоги. Волосы, русые и густые, были заплетены в одну косу, перекинутую через плечо. Никакого макияжа. Никаких украшений. Только загар на руках и лице, да веснушки, рассыпанные по носу и щекам...

Руби Фокс привыкла к шуму мегаполиса, бесконечным уведомлениям в телефоне и случайным планам. Но когда родители отправляют её на всё лето к бабушке в глухую деревню, она сталкивается с совершенно другим ритмом жизни: здесь время тянется бесконечно медленно под скрип старой калитки.

В деревне Руби чувствует себя невидимкой — местная молодёжь намеренно игнорирует «чужачку». Особенно выделяется Нейт Уайт: высокий парень с загадочной ухмылкой, который говорит только кивками и фразами из двух слов. Он не здоровается с ней неделю, а потом внезапно соглашается проводить домой по тёмной дороге.

На этом пути происходит их первый настоящий разговор. За неловким молчанием скрываются странные намёки Нейта о том, что деревня живёт по своим правилам, а появление новой девушки для неё — это событие со смыслом. Когда он уходит, оставив за собой лишь полуответы, Руби понимает: эта ночь стала началом чего-то большего, чем просто тихое летнее приключение.