Книги в жанре «Романтическая эротика. СЛР» по тегу «erotika»

Он — владелец самого закрытого клуба в городе. Холодный. Властный. Опасный.
Я — сломанная девочка, которая разучилась чувствовать. У меня нет денег, нет выхода, и я подписываю контракт на тридцать дней. Моё тело в его власти. Мои желания — под запретом.
Он обещал вернуть мне вкус к жизни. Вместо этого — вскрыл все мои страхи и заставил кричать от удовольствия. Я не должна была влюбляться. Но его сталь обернулась бархатом, а моё сердце перестало мне подчиняться.
Теперь я хочу не просто его прикосновений. Я хочу его целиком.
Но у него свои демоны. И когда он отталкивает меня, я понимаю: любовь может быть больнее, чем подчинение.

P.S.: Он думал, что сломает меня. А сломался сам.

Когда мы поднялись в пентхаус, он не пошел в свою спальню. Вместо этого проводил меня до моей, открыл дверь, жестом приглашая войти. Я шагнула внутрь, повернулась к нему.
— Ты не зайдешь? — спросила я, сама не зная, зачем.
Он усмехнулся, опершись рукой о дверной косяк.
— Боишься, что не зайду? Или боишься, что зайду?
— Я не боюсь тебя.
— Зря, — он наклонился, его губы коснулись моего уха. — Страх — это инстинкт. Он спасает жизнь. Но тебе я не причиню вреда, пока ты помнишь правила.

Когда отец проиграл меня в карты владельцу подпольного казино, я стала его личной игрушкой. Контракт подписан на год. Филипп жесток и не принимает отказов, но с каждым днем я все сильнее запутываюсь в его темном мире, где страх переплетается с запретным желанием.

На шестом месяце Вероника узнала правду. Не про угрозы. Про отца. Про его смерть. Про верфь. Про то, что случилось двадцать лет назад.
Даниил рассказал. Сам. Ночью. В его квартире. На Крестовском. Они сидели на диване. Вероника — с округлившимся животом. Даниил — рядом. Рука на её колене. Тёплая. Живая. Настоящая.
— Мой отец не убивал твоего, — сказал он. Тихо. Не оправдываясь. Не доказывая. Просто — говоря. Как факт. Как правду. Которую держал двадцать лет. Которую не мог сказать. Которая жгла. Которая не давала дышать.
Вероника молчала. Смотрела. В серо-стальные глаза. Не холодные. Не стальные. Усталые. Живые. Настоящие. Полные правды, которую он нёс двадцать лет.
— Это был совет директоров. Обеих компаний. Ланских и Волковых. Они хотели объединиться. Твой отец и мой отец были против. Они хотели войны. Конкуренции. Разделения. А совет хотел слияния. И убрал обоих. Твоего отца — на верфи. Моего — в кабинете. Сердце. Не сердце. Яд. Медленный. Тихий. Незаметный.
Вероника молчала. Д

Музыка сменилась. Стала тише. Глубже. Виолончель тянула одну ноту. Долгую. Стонущую.
— Идёмте, — сказал он. Не вопрос. Его рука скользнула с талии на запястье. Пальцы обхватили. Потянули.
Маргарита пошла. За ним. Через зал. Через толпу. Через арку. В коридор. Тёмный. Тихий. Свечи здесь горели реже. Тени были гуще.
Он остановился у двери. Обитой бархатом. Тёмно-красным. Посмотрел на неё. Сверху вниз. Маска скрывала глаза, но она чувствовала. Его взгляд. Как руки. Как губы.
— Вы можете уйти, — сказал он. Тихо. — В любой момент.
— Я не хочу уходить, — ответила Маргарита. И это была правда. Абсолютная. Обнажённая.
Он открыл дверь. Комната была маленькой. Камин. Кресло. Диван, обитый тёмным шёлком. Свечи на каминной полке. Окно с видом на канал. Луна в воде.
Дверь закрылась. Щелчок замка. Тихий. Но окончательный.
Он повернулся к ней. Медленно. Снял плащ. Бросил на кресло. Под ним — чёрная рубашка. Расстёгнутая на груди. Маргарита видела кожу. Загорелую. Гладкую. Тонкая цепочка на ше

Три года я была чужой в собственном доме. Три года Вадим называл меня серой мышью, изменял, унижал. А в тот вечер он просто поднял на меня руку. И я поняла — хватит.
Я позвонила Александру, своему свёкру. Он забрал меня из ада и отправил на Мальдивы. Я думала, что лечу просто отдохнуть, но на острове меня ждал не только он. Рядом с ним был Роман — его лучший друг. Двое мужчин, которые смотрели на меня не как на вещь, а как на женщину.

Я не планировала влюбляться. Тем более — в них обоих. Но Мальдивы — это не просто отпуск. Это новая жизнь. И когда я вернусь в Москву, я уже не буду той Надей, которую можно ударить. Я буду той, которой можно только принадлежать — по любви, по желанию, по выбору.

Он — Игорь, миллиардер. Человек, который привык покупать всё, что захочет.
Она — Ася, его секретарша. Красивая и отчаянно влюбленная. Когда ее семья оказывается на грани нищеты, она соглашается на сделку: стать «идеальной игрушкой» в обмен на спасение отца.
Их роман сразу превращается в публичный скандал мирового масштаба. Но как только Ася привыкает к роскоши, холодный босс подписывает приказ о её увольнении.

— У нас есть несколько подходящих кандидатов. Возраст от двадцати пяти до тридцати двух. Все прошли проверку, имеют медицинскую справку. Контракт стандартный: совместное проживание, имитация семейной жизни на публике, общие выходы в свет. Интимные отношения — только по обоюдному согласию и оформляются отдельным приложением. Вы понимаете?
Алиса кивнула. Щёки горели.
— Покажите кандидатов.
Марина Игоревна развернула планшет. Три фотографии. Алиса отбросила первого — слишком молодой, с наглой ухмылкой. Второй — слишком красивый, неестественно красивый, как с обложки журнала. Такие не бывают настоящими.
Третий. Алиса задержала взгляд. Даниил Соколов, тридцать лет. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, серые глаза с прищуром, лёгкая щетина. Уголки губ чуть приподняты, будто он знает какую-то шутку, но не собирается рассказывать. В графе «образование» — театральный институт. В графе «опыт» — четыре долгосрочных контракта, все завершены успешно.
— Этот, — сказала Алиса, ткнув пальцем...

Полина Соколова подписала брачный договор в кабинете нотариуса и почувствовала, как захлопнулась клетка.
Ей было двадцать пять лет. Дочь сенатора Соколова. Невеста Александра Морозова. Наследника политической династии, которая тридцать лет правила северным регионом. Две семьи. Два клана. Два голоса в совете. И выборы через восемь месяцев.
Союз был необходим. Отец объяснял это три вечера подряд. Говорил о коалициях. О голосах. О будущем страны. О том, что если Морозовы не войдут в альянс — оппозиция возьмёт верх. И всё, что строилось двадцать лет, рухнет.
— Ты понимаешь, что это значит? — спрашивал отец.
Полина понимала. Она понимала всё. Что её жизнь — это разменная монета. Что её тело — печать на контракте. Что её «да» не спрашивают. Её ставят перед фактом.
Брачный договор лежал на столе. Сорок восемь страниц. Мелкий шрифт. Юридический язык. Полина читала каждую строчку. Три ночи. Три чашки кофе. Три карандаша, стёртые до основания.
И нашла. Пункт двадцать три.
«Супруга обязует

Морвейн-Холл стоял на скале.
Карета ехала три часа по дороге, которая становилась всё уже и темнее. Леса сомкнулись. Солнце исчезло за кронами. Воздух стал холоднее. Тяжелее. Как будто сама земля дышала иначе.
И вот — он. Замок. Огромный. Из чёрного камня. Башни тянулись к серому небу. Стены покрыты плющом. Окна — узкие, тёмные. Вокруг — парк. Старый. Деревья с толстыми стволами. Туман между ними. Тишина.
Маргарита вышла из кареты. Посмотрела вверх. Замок давил. Не красотой. Возрастом. Тяжестью веков. Здесь жили поколения. Десятки. Может, сотни лет. И все они были Морвейнами.
Двери открылись. На пороге стоял дворецкий. Старик с седыми волосами и пустыми глазами.
— Леди Вольская. Добро пожаловать в Морвейн-Холл. Прошу.
Внутри замок был ещё темнее. Каменные стены. Гобелены. Портреты. Десятки портретов на стенах. Мужчины в чёрном. Женщины в белом. Все с одинаковыми глазами. Тёмными. Глубокими. Как колодцы.
Маргарита шла за дворецким. Смотрела на портреты. И заметила: у каждой женщи

Софья Ланская не хотела идти на бал. Но тётя Маргарита настояла.
— Тебе двадцать пять, Соня. Ты сидишь в своей мастерской с красками и кистями. Ни людей не видишь, ни мира. Иди. Танцуй. Живи.
И Софья пошла. В чужом платье, одолженном у подруги. Тёмно-синее, с длинными рукавами. Волосы собраны в низкий пучок. На лице — простая полумаска из бархата. Анонимность. Безопасность.
Бал проходил в особняке на набережной. Тысяча свечей. Золотые канделябры. Зеркала от пола до потолка. Музыка — скрипки, виолончели, рояль. Гости в масках. Десятки. Сотни. Все анонимны. Все равны. За масками не видно лиц. Не видно возраста. Не видно страха.
Софья стояла у колонны. Держала бокал вина. Не пила. Смотрела. Слушала. Впитывала. Она была художницей. И этот бал был картиной, которую она хотела запомнить навсегда.
А потом музыка изменилась. Стала тише. Глубже. Как будто из-под пола. Гости расступились. В центре зала образовался круг. И в этот круг вышли трое.
Мужчины в чёрных плащах. С серебряными маска