Книги в жанре «Эротика» по тегу «skachat»

Лето. Долина зеленеет. Пшеница колосится. Лошади пасутся на лугу. В конюшне фыркает жеребёнок — тот самый, которого Уилл грел в июльскую ночь. Теперь он большой. Крепкий. Бегает по полю.
В кузнице стучит молот. Томас куёт. Мэри рядом. Подаёт инструмент. Смеётся. У них на руках сын — полтора года. Сидит в углу на охапке сена. Грызёт сухарь. Смотрит на искры.
На мельнице скрипит колесо. Марта носит муку. Джон чинит крышу. Она кричит ему снизу: «Джон! Обед!» Он машет рукой. Спускается. Целует её в макушку. Идёт есть.
У ручья стучит станок. Изабель ткёт. Робин рядом. Чинит веретено. Поёт. Тихо. Для неё. Она улыбается. Не поднимает головы. Но слушает.
На верхнем лугу Агнес доит корову. Эдмунд рядом. Несёт ведро. Она кричит: «Не мизинцем!» Он смеётся. Ставит ведро. Она целует его в щёку. Он краснеет. Она хохочет.
И любовь живёт. Тихая. Крепкая. Как дубовые ворота фермы Олдриков. Как жернова мельницы. Как серп в руке жницы. Как руки, которые держат. Не отпускают. Никогда.

Пять лет назад он бросил меня, растоптав наше будущее и отдав предпочтение другой. Я уехала в никуда, увозя в сердце лишь осколки разбитых надежд и клятву, которую не могла нарушить: «Я никогда не вернусь».
Сегодня я снова стою перед ним на пороге его империи — холодная, расчётливая, неузнаваемая. Но он уже не тот самоуверенный властитель, каким был когда-то. А я — не та наивная девочка, которую можно предать и забыть.

Первые недели Анна избегала Этьена. Не злонамеренно. Не демонстративно. Просто — избегала. Завтракала раньше него. Гуляла в саду, когда он был в кабинете. Уходила в свою комнату, когда слышала его шаги в коридоре.
Они виделись за обедом — дед, Этьен, Анна. Дед, Жан-Пьер Дюваль, был сухим стариком с цепким взглядом. Он смотрел на Анну, как на насекомое под стеклом. Говорил мало. Ел много. Пил вино.
— Как вам Франция, мадам Дюваль? — спросил он однажды.
— Красиво, — ответила Анна.
— Красиво, — передразнил старик. — Виноградники. Это не красиво. Это жизнь. Это пот и глина. Это руки в земле. Красиво — это для туристов.
Анна промолчала. Этьен тоже. Они доели обед в тишине.
Вечером Анна сидела в саду. Читала книгу — привезённую из Москвы, потрёпанную, с загнутыми углами. Этьен вышел на террасу. Увидел её. Остановился.
— Вы избегаете меня, — сказал он.
Анна подняла глаза.
— Я не избегаю. Я просто... привыкаю.
— К дому?
— К тому, что я здесь. К тому, что я ваша жена. К тому, что всё

Американский бездомный случайно нашел голову куклы. Сначала он принял ее за настоящую голову женщины. Но потом понял свою ошибку и решил оставить голову себе. После этого жизнь его круто изменилась.

«Постараюсь» не означало «получится сразу». Через неделю Даниил сорвался. Кира задержалась в городе — ездила в библиотеку за каталогом. Вернулась на сорок минут позже, чем он ожидал. И он встретил её у двери с каменным лицом.
— Где ты была? Почему не предупредила? Телефон выключен.
— Телефон сел. Я в библиотеке была. Даниил, я взрослый человек и не обязана отчитываться за каждый час.
— Ты обязана, потому что живёшь в моём доме!
Голос сорвался на крик. Первый крик за долгое время. Кира почувствовала, как внутри всё сжимается. Старый страх — не его, свой, генетический, женский страх перед мужской яростью. Но она не отступила.
— Нет, — сказала она. Тихо. Твёрдо. — Не обязана. И если ты снова начнёшь на меня кричать — я уйду. Навсегда. Долг отца — не повод превращать мою жизнь в ад.
Он замолчал. Дышал тяжело. Сжимал и разжимал кулаки. Кира видела борьбу в его глазах — старого Даниила, который хотел запереть, контролировать, подчинить, и нового, который учился отпускать.
— Прости...

Следующие три недели я жила одна. Ходила на работу — я занималась маркетингом в строительной компании, скучно, но платили хорошо. Ходила в зал. Готовила себе ужины. Читала. Спала одна на широкой кровати и не раскидывалась по диагонали, потому что не перед кем было изображать равнодушие.
Это было странно. Непривычно. В двадцать лет я не могла пробыть одна больше двух дней. Всегда кто-то был рядом. Мальчик, мужчина, любовник. Кто угодно. Лишь бы не тишина. Лишь бы не оставаться наедине с собой. Потому что в тишине слышно, как скрипят шестерёнки в голове. Как что-то не сходится. Как ты не та, кем себя считаешь.
Но я выдержала. Три недели. Без мужских рук. Без чужого дыхания на своей коже. Без необходимости быть чьей-то. Своей. Только своей.
И в конце третьей недели я поняла: мне не нужно было ни бросать Артёма, ни изменять ему. Мне нужно было сказать...

Она вышла в свет. Не в темноту, не в сырость подвалов. В свет. Мягкий, янтарный, льющийся отовсюду.
Перед ней лежал город. Настоящий. С улицами, домами, мостами. Но не похожий ни на что, что Вера видела наверху. Здесь не было прямых углов. Всё текло, изгибалось, дышало. Стены зданий обтянуты чем-то мягким, бархатным. Тёмно-красным. Чёрным. Фиолетовым. Вдоль улиц тянулись цепи — декоративные, из полированного серебра. Они переплетались, создавая арки, навесы, качели.
И люди. Десятки людей. В масках. В коже. В шёлке. В цепях. В кружеве. Они шли по улицам медленно, как во сне. Пары. Тройки. Одиночки. Никто не смотрел на Веру. Никто не удивился.
Она стояла посреди улицы, в своём сером рабочем комбинезоне, с герметиком на перчатках, и чувствовала себя чужой. Грязной. Неправильной.
— Ты новая.
Голос был низким. Бархатным. Как этот город. Вера обернулась.
Перед ней стоял мужчина. Тридцать лет, не больше. Высокий. Широкоплечий. Одет в чёрный костюм — приталенный, с серебряными застёжками

На следующее утро Ксения вышла на крыльцо. В шортах. В майке. С растрёпанными волосами. Босиком. Трава была тёплой. Влажной. Живой.
И увидела его.
Он стоял за забором. На соседнем участке. Высокий. Широкоплечий. В выгоревшей рубашке. В джинсах. В сапогах. Загорелый до темноты. Волосы светлые, выгоревшие на солнце. Щетина. Руки в земле. В мозолях. В шрамах.
Он копал. Лопата входила в землю легко. Уверенно. Как будто это было продолжение его тела. Как будто он родился с лопатой в руках.
Ксения смотрела. Не отводя глаз. Не понимая, почему. Просто — смотрела. На то, как играют мышцы под рубашкой. На то, как солнце лежит на его предплечьях. На то, как он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони.
Он поднял голову. Увидел её. Посмотрел. Прищурился. Не удивился. Не улыбнулся. Просто посмотрел. Спокойно. Оценивающе. Как смотрят на что-то новое. Не чужое. Но незнакомое.
— Новая соседка? — спросил он. Голос низкий. Густой. С кубанским мягким выговором. Гэкает. Окает. Живой.
— Ксения!

Яра была хранительницей Леса. Жила в избе на опушке. Каждое утро обходила деревья. Слушала. Проверяла. Не появились ли трещины в памяти. Не потускнели ли старые воспоминания. Не поселилась ли гниль.
В то утро она шла по Старой Тропе. Пальцы скользили по стволам. Дуб — воспоминание о ребёнке, который обнимал кору и смеялся. Сосна — поцелуй двух влюблённых, сто лет назад, на закате. Берёза — слёзы женщины, которая прощалась.
Яра не задерживалась. Шла дальше. К Сердцу Леса. К самому старому дереву. К Прадубу, которому было две тысячи лет. Потому что вчера Прадуб позвал её. Не шёпотом. Криком. Тихим, глухим криком коры, которая трескается.
Она вышла на поляну. Прадуб стоял в центре. Огромный. Ствол в пять обхватов. Крона закрывала небо. Но кора... кора была серой. Мёртвой. Не гнилой. Не больной. Пустой. Как будто воспоминания вытекли. Как кровь из раны.
Яра прижала обе ладони к стволу. Закрыла глаза.
Тишина. Ни одного воспоминания. Две тысячи лет жизни — и ничего. Пусто.
А потом — вс

Он вошёл в мою жизнь стремительно, обжигая, отравляя как яд. Старший брат моего жениха. Опасный, властный. Тот, от кого бегут, но к кому тянет с невыносимой силой.
Я должна была ненавидеть его. Должна была остаться верной нежному, заботливому Артёму, тому, кто подарит мне будущее. Но одна встреча, один взгляд и я уже тонула в омуте его тёмных глаз, глотала его, как таблетку, зная, что это убьёт нас обоих.
Мы не успели стать друг для друга первыми. Но мы стали одним целым вопреки греху, крови и смерти, что стояли между нами.
Эта история о запретной страсти, которая разрушает, и о любви, которая воскрешает.