Книги в жанре «Драма» по тегу «skachat»

Новая редакция: честнее, глубже, бережнее
Книга о кризисе, самоподдержке и возвращении к себе

Эта книга — не учебник в привычном смысле. В ней нет скучных теорий, сложных терминов и универсальных решений. В ней есть живые истории, которые вы узнаете, упражнения, которые вы сможете делать прямо сейчас, сидя на кухне или в метро, и практические инструменты, которые используются в психологическом консультировании и самопомощи в разных формах.

Три года идеального брака. Накопления на квартиру, мечты о ребёнке, планы на будущее.
А потом под сиденьем его машины я нашла чужой телефон. И сообщение: «Любимый, малыш так похож на тебя. Купи смесь по дороге».
— У меня есть сын. Ему три дня, — спокойно сказал муж. — Собирай вещи и съезжай к вечеру. Мне теперь нужно содержать настоящую семью.
Он забрал все деньги. Высадил меня на обочине. Был уверен, что я сломлюсь.
Он не знал, что на тесте в моей сумочке — две розовых полоски. И что случайная встреча с мужчиной, который привык защищать, а не предавать, изменит всё.

Из Швейцарии, из Муттенской долины, Суворов написал письмо. Франческе. В Милан. Через адъютанта. Через курьера. Через три руки.
«Франческа. Я жив. Едва. Но жив. Мы перешли горы. Потеряли пять тысяч человек. Пять тысяч. В снегу. В пропасти. Под пулями. Я считаю их. Каждую ночь. Каждое имя. Каждое лицо. Я не могу не считать. Это моя плата. За победу. За славу. За то, что я — Суворов.
Я помню тебя. Твоё тело. Твоё дыхание. Твой голос. Твои руки на моей спине. Твои губы на моих губах. Твой шёпот: „Тише. Не торопись. Мы никуда не идём".
Здесь мы идём. Всегда. Всегда идём. Вперёд. В снег. В холод. В смерть. Не останавливаемся. Не отдыхаем. Не живём. Только идём.
А ты — ты была остановкой. Паузой. Вдох. Между ударами. Между маршами. Между смертями. Ты была тем, что напоминало: я не машина. Я не легенда. Я человек. Который хочет тепла. Который хочет тела. Который хочет, чтобы его обняли и сказали: спи. Не думай. Не веди. Просто будь.
Я не знаю, вернусь ли. Не знаю, увижу ли тебя...

Они говорят, что он меня околдовал. Что он меня приворожил. Что я — безвольная, глупая, ослеплённая. Что он управляет мной, как кукловод управляет марионеткой. Дергает за ниточки, и я танцую.
Они лгут. Все. Каждое слово. Каждая строчка в газетах. Каждый шёпот за веером. Каждый взгляд, брошенный исподтишка. Лгут.
Он меня не околдовал. Не приворожил. Не подчинил. Он меня увидел. Вот и всё. Просто увидел. Там, где другие видели Императрицу. Государыню. Аликс. Гессенскую принцессу. Немецкую женщину на русском троне. Холодную. Сухую. Высокомерную. А он увидел — меня. Ту, что внутри. Ту, что боится. Ту, что не спит ночами, потому что мальчик кашляет кровью. Ту, что молится до судорог, до тошноты, до кровавых коленей на каменном полу церкви. Ту, что не знает, как. Как править. Как быть русской. Как быть любимой. Как быть матерью. Как быть женщиной.
Он увидел. И не отвернулся. Не испугался. Не стал требовать. Не стал оценивать. Просто сказал: «Тихо, матушка. Тихо. Я здесь...»

Зима тридцатого года была голодной. Урожай погиб. Мука подорожала втрое. Сало — впятеро. Жёны декабристов жили на пособие — скудное, казённое, которого не хватало даже на хлеб.
Александра Муравьёва ходила по дворам. Просила. Не милостыню — работу. Стирала. Шила. Колола дрова. За горсть муки. За кусок сала. За миску каши.
Однажды пришла к казачке Настасье. Та жила на краю посёлка, в избе с резными наличниками. Муж — на службе. Дети — трое. Хозяйство — корова, куры, огород.
— Постираю, — сказала Александра. — За муку.
Настасья посмотрела на неё. На руки — красные, в трещинах. На лицо — худое, с тёмными кругами под глазами. На шубу — потрёпанную, перешитую.
— Заходи, — сказала. — Постираешь. И поешь. Садись.
Александра стирала. В лохани. В горячей воде, с щёлоком. Руки горели. Спина ныла. Но она стирала. Рубахи. Портянки. Детские пелёнки. А Настасья кормила детей и рассказывала:
— Муж-то мой на границе. Месяцами не бывает. Я одна. С тремя. И корова. И огород. И печь. Тяжко, барыня.

Татьяна отпускает дочь в Москву после победы в конкурсе «Жемчужина Переславля». Отпускает со страхом, но и с надеждой, что у Жанны получится то, что не удалось ей самой.
Новая жизнь захватывает Жанну с головой: съёмки, подиумы, известный фотограф, пророчащий блестящее будущее, и загадочный взрослый мужчина, рядом с которым она впервые чувствует себя по-настоящему спокойно. Дочь звонит, рассказывает о работе, о Москве, о человеке, который стал ей дорог. И Татьяна решается приехать — просто чтобы увидеть, что её девочка счастлива и познакомиться с её избранником.
Но один вечер, одна встреча за столиком ресторана — и всё меняется.
Что произошло в тот вечер? Почему Татьяна, всегда такая сдержанная и разумная, вдруг убегает, не сказав ни слова? Что связывает её с мужчиной, который стал дорог её дочери? И почему знакомство, которое должно было стать обычным, оборачивается потрясением, способным разрушить всё?

Это роман о том, как мы часто не замечаем счастья, которое уже есть рядом. О том, что любовь не измеряется подвигами и достижениями. И о том, что жизнь нельзя откладывать на потом, потому что иногда его остаётся всего несколько минут.

Третьи сутки льёт дождь, окопы размыты, и сержант Джек Харрисон готовит своих людей к ночному рейду в тыл врага. Война требует от них последнего: идти сквозь грязь и смерть, не оглядываясь. Но когда приказ выполнен, а тишина опускается на поле боя, Джек оказывается на краю, где кончаются надежды и начинается только следующий шаг. Что остаётся человеку, когда война забирает всё, ради чего он воевал, и даже мир приносит лишь пустоту?

Следующие три недели я жила одна. Ходила на работу — я занималась маркетингом в строительной компании, скучно, но платили хорошо. Ходила в зал. Готовила себе ужины. Читала. Спала одна на широкой кровати и не раскидывалась по диагонали, потому что не перед кем было изображать равнодушие.
Это было странно. Непривычно. В двадцать лет я не могла пробыть одна больше двух дней. Всегда кто-то был рядом. Мальчик, мужчина, любовник. Кто угодно. Лишь бы не тишина. Лишь бы не оставаться наедине с собой. Потому что в тишине слышно, как скрипят шестерёнки в голове. Как что-то не сходится. Как ты не та, кем себя считаешь.
Но я выдержала. Три недели. Без мужских рук. Без чужого дыхания на своей коже. Без необходимости быть чьей-то. Своей. Только своей.
И в конце третьей недели я поняла: мне не нужно было ни бросать Артёма, ни изменять ему. Мне нужно было сказать...

— Даш, я хочу объяснить. То, что ты видела...
— Я знаю, что я видела, Максим. — Она села рядом. Близко. Так близко, что их колени соприкоснулись. — Но я хочу услышать от тебя.
Он рассказал. Запутанно, сбивчиво. Коллега. Корпоратив. «Это ничего не значило. Один раз. Я не знаю, как это вышло». Дарья слушала. Кивала. Не перебивала.
Когда он закончил, она молчала. Долго. Смотрела на него — в глаза, прямо. Максим не выдержал, отвёл взгляд.
— Я не хочу тебя терять, — сказал он тихо. — Даш. Я люблю тебя. Это была ошибка. Ужасная, тупая ошибка.
Дарья наклонилась. Положила ладонь ему на щёку. Повернула его лицо к себе.
— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что ошибка.
И поцеловала его.
Максим замер. Потом обхватил её руками, притянул к себе. Целовал жадно, отчаянно, как утопающий хватается за воздух. Дарья отвечала. Медленно. Мягко. Позволяя ему думать, что прощено. Что всё хорошо. Что она снова его.