Книги в жанре «Любовные романы» по тегу «слушать любовные романы»

Второй сеанс был через неделю. Тимур пришёл без галстука. В расстёгнутой на одну пуговицу рубашке. Уже что-то.
— Я не спал три ночи, — сказал он, садясь. — Думал о том, что вы сказали. Про паузу. Про то, что тело говорит.
— И что вы услышали?
— Что я устал. Что я пятнадцать лет жил по чужому расписанию. Что я не знаю, чего хочу сам.
— Чего хотите сейчас?
Он задумался. Долго. Я не торопила.
— Тишины, — сказал он наконец. — И чтобы кто-то не требовал от меня быть... машиной. Чтобы просто был рядом. Без ожиданий.
Мы говорили час. О его браке. О том, как близость стала ритуалом — по субботам, после ужина, свет выключен, быстро, без слов. О том, как он забыл, что прикосновение может быть не про результат. А про тепло. Про то, что ты существуешь. Что кто-то чувствует тебя.
На третьем сеансе я предложила упражнение. Не интимное. Простое.
— Тимур Аркадьевич. Я хочу, чтобы вы сегодня вечером, перед сном, легли в кровать. Без телефона. Без мыслей о работе. И просто почувствовали своё те

Кира вернулась в город через десять лет. Десять лет после того, как Даниил предал её отца. Десять лет после того, как их семья потеряла всё. Дом. Бизнес. Имя. Даниил забрал всё. Холодно, расчётливо, без сожаления. Кире было тогда двадцать. Она уехала. С матерью, с двумя чемоданами, с проклятием на губах.
Теперь ей тридцать. Она вернулась. Не за прощением. За возмездием.
Даниил стал мэром. Успешным, уважаемым, влиятельным. Кира видела его фотографии в газетах. Седина на висках. Морщины у глаз. Тот же жёсткий подбородок. Те же тёмные глаза, которые она помнила с детства. Которые снились ей десять лет. Которые она ненавидела каждой клеткой тела.
Она устроилась в его администрацию. Под чужим именем. Помощницей. Тихой, незаметной, исполнительной. Три месяца она наблюдала. Изучала. Ждала момента.
Даниил не узнал её. Десять лет изменили её. Она стала другой. Жёстче. Холоднее. Красивее. Её светлые волосы потемнели, фигура стала более женственной, в глазах появилась твёрдость.

— Я хочу выйти за вас замуж.
Тишина. За окном гудела Пятницкая, сигналя такси. Где-то капала вода из крана. Марк смотрел на неё, и лицо у него было такое, будто ему предложили прыгнуть с моста. Не со страха. А потому что внизу — бездна, и она прекрасна.
— Вы сумасшедшая, — сказал он тихо.
— Возможно.
— Мы знакомы один день.
— Да.
— Это... абсурд.
— Абсолютный.
Он молчал. Водил пальцем по краю бокала. Алиса ждала. Не торопила. Не давила. Просто сидела и смотрела на него, и в груди у неё билась одна-единственная мысль: пожалуйста.
— Завтра, — сказал Марк наконец. Голос был хриплый. — Я не могу ответить сегодня. Мне нужно... подумать. Погулять. Подышать.
— Хорошо, — кивнула Алиса. — Завтра. Но не позже.
— Почему?
Она улыбнулась. Грустно и весело одновременно.
— Потому что если я дам себе больше трёх дней, я струсую. А я не хочу трусить. Не в этот раз.
Он встал. Обогнул стол. И впервые за весь вечер коснулся её — взял её ладонь в свою. Пальцы были тёплые, чуть шершавые.
— За

Первые недели Анна избегала Этьена. Не злонамеренно. Не демонстративно. Просто — избегала. Завтракала раньше него. Гуляла в саду, когда он был в кабинете. Уходила в свою комнату, когда слышала его шаги в коридоре.
Они виделись за обедом — дед, Этьен, Анна. Дед, Жан-Пьер Дюваль, был сухим стариком с цепким взглядом. Он смотрел на Анну, как на насекомое под стеклом. Говорил мало. Ел много. Пил вино.
— Как вам Франция, мадам Дюваль? — спросил он однажды.
— Красиво, — ответила Анна.
— Красиво, — передразнил старик. — Виноградники. Это не красиво. Это жизнь. Это пот и глина. Это руки в земле. Красиво — это для туристов.
Анна промолчала. Этьен тоже. Они доели обед в тишине.
Вечером Анна сидела в саду. Читала книгу — привезённую из Москвы, потрёпанную, с загнутыми углами. Этьен вышел на террасу. Увидел её. Остановился.
— Вы избегаете меня, — сказал он.
Анна подняла глаза.
— Я не избегаю. Я просто... привыкаю.
— К дому?
— К тому, что я здесь. К тому, что я ваша жена. К тому, что всё

Самолёт. Пересадка. Ещё один самолёт. Маленький аэропорт в Бозмене. Аренда — пикап, старый, красный, с царапинами на дверях. Райан вёл. Ксения смотрела в окно.
Монтана была огромной. Небо — не московское, низкое, серое. Здесь небо было высокое, бесконечное, синее до боли в глазах. Холмы. Пространство. Дорога, уходящая в никуда. И ни одного дома на километры.
— Это... — начала Ксения.
— Да, — сказал Райан. — Это оно.
Ранчо появилось из-за холма. Деревянный дом — большой, двухэтажный, с широкой верандой. Забор из жердей. Сараи. Загон. И коровы. Десятки. Сотни. Тёмные, пятнистые, жующие.
— Добро пожаловать домой, — сказал Райан.
Ксения вышла из пикапа. Вдохнула. Воздух был другим. Не городским. Пах сеном, землёй, чем-то сладким и диким. Ветер трепал волосы. Солнце било в глаза.
— Красиво, — сказала она.
— Красиво, — согласился Райан. — Но это работа. Пот и глина. Не картинка.
Он показал дом. Кухня — огромная, с деревянным столом на восемь человек. Гостиная — с камином, с потёртым

Декабрь принёс снег и Франсуа. Француз, двадцать девять лет, дипломат, прикомандированный к посольству на Большой Якиманке. Они столкнулись на Рождественском базаре у ГУМа — буквально столкнулись, и он подхватил её, не дав упасть на скользкой брусчатке.
— Простите, мадемуазель! — его русский был забавным, с мягким акцентом.
Маргарита подняла глаза. Светловолосый, сероглазый, с тонкими аристократическими чертами. Красивый. Но не так, как Марко — иначе. Холоднее. Сдержаннее.
Интереснее.
— Ничего, — сказала она и улыбнулась. — Вы меня спасли. С вас глинтвейн.
Франсуа рассмеялся. И купил ей глинтвейн. И ещё один. Они гуляли по Красной площади два часа, и Маргарита рассказывала ему Москву — свою Москву, ту, которую не найдёшь в путеводителях. Француз слушал, заворожённый.
Через неделю он пригласил её в Большой театр. Маргарита надела бордовое платье с открытой спиной и сидела в ложе, чувствуя на себе его взгляд — не на сцену, на неё. В антракте Франсуа наклонился к её уху:
— Ты прекр

Рассказ о том, что любовь — это не вздохи под луной, не отсутствие трудностей, а готовность проходить их вместе. В центре повествования — Александр, альпинист, для которого когнитивный код альпиниста — не просто слова, а основа мировосприятия, и Василина, которая учится доверять не громким словам, а тихим поступкам.
Это история о доме, который строится из доверия, терпения и взаимного внимания — и становится местом, куда всегда хочется возвращаться.

Дарья снимала спортивную рекламу для журнала. Теннисный корт, закрытый, тёплый. Моделью был Артём. Двадцать три года. Светлые волосы, голубые глаза, тело, вылепленное годами тренировок. Плечи, руки, пресс — всё на месте. И лицо — открытое, чуть наивное, с ямочками на щеках. Красивый. Другой красотой, чем Глеб. Молодой. Свежий.
Съёмка длилась четыре часа. Дарья командовала: «Повернись. Подними ракетку. Напряги руку. Смотри сюда». Артём слушался. Улыбался. Между дублями пил воду, вытирал пот полотенцем. Дарья смотрела на него через объектив и думала: хочу.
После съёмки они остались вдвоём в студии. Артём натягивал куртку. Дарья складывала оборудование.
— Ты всегда так снимаешь? — спросил он. — Так близко?
— Только когда модель красивая, — ответила Дарья, не поднимая глаз от камеры.
Артём замолчал. Потом подошёл. Встал рядом. Дарья почувствовала его тепло. Запах пота и чего-то свежего, спортивного.

«Постараюсь» не означало «получится сразу». Через неделю Даниил сорвался. Кира задержалась в городе — ездила в библиотеку за каталогом. Вернулась на сорок минут позже, чем он ожидал. И он встретил её у двери с каменным лицом.
— Где ты была? Почему не предупредила? Телефон выключен.
— Телефон сел. Я в библиотеке была. Даниил, я взрослый человек и не обязана отчитываться за каждый час.
— Ты обязана, потому что живёшь в моём доме!
Голос сорвался на крик. Первый крик за долгое время. Кира почувствовала, как внутри всё сжимается. Старый страх — не его, свой, генетический, женский страх перед мужской яростью. Но она не отступила.
— Нет, — сказала она. Тихо. Твёрдо. — Не обязана. И если ты снова начнёшь на меня кричать — я уйду. Навсегда. Долг отца — не повод превращать мою жизнь в ад.
Он замолчал. Дышал тяжело. Сжимал и разжимал кулаки. Кира видела борьбу в его глазах — старого Даниила, который хотел запереть, контролировать, подчинить, и нового, который учился отпускать.
— Прости...

В декабре случился откат. Марк сорвался на работе — крупный проект рухнул, партнёры подвели. Он пришёл домой чёрный, сжатый, с каменными скулами. И когда Алиса спросила, как дела, он рявкнул:
— Не лезь!
Она отшатнулась. Старый страх шевельнулся внутри, как змея, которую она считала мёртвой. Алиса вышла из кухни. Закрылась в мастерской. Села на пол, обняла колени.
Через десять минут в дверь постучали.
— Алиса. — Голос Марка был глухим. — Открой. Пожалуйста.
Она открыла. Он стоял на пороге, и лицо у него было виноватым, растерянным. Как у мальчишки.
— Прости. Я не хотел. Я не должен был.
Алиса смотрела на него. Внутри боролись два чувства: страх и вера. Страх говорил: «Вот оно. Настоящее лицо. Сейчас всё вернётся». Вера говорила: «Он извинился. Сам. Без принуждения».
— Мне было больно, — сказала она тихо. — Когда ты так кричишь. Мне кажется, что я снова в той квартире. Что стены сжимаются.
Марк закрыл глаза. Выдохнул.
— Я знаю. Я помню. Я не хочу быть тем человеком. Помоги мне.