Книги в жанре «Любовные романы» по тегу «слушать любовные романы»

Через неделю Ольга поехала в командировку — в Санкт-Петербург, на книжную ярмарку. Издательство отправляло её представлять новых авторов. Она согласилась с радостью — ей нужно было сбежать. От Андрея, от Дмитрия, от загадочного автора, который, казалось, следил за ней.
В Петербурге шёл дождь — мелкий, холодный, петербургский. Ольга ходила между павильонами, раздавала визитки, пила кофе в буфете. И чувствовала себя потерянной.
Вечером, после закрытия ярмарки, она зашла в маленький бар на Невском — выпить вина, подумать. Селa у окна, смотрела на дождь.
— Разрешите?
Она подняла глаза. Перед ней стоял мужчина — лет сорока, с седыми висками, в дорогом пальто, с глазами цвета тёмного янтаря. Красивый — по-взрослому, по-мужски, с той уверенностью, которая приходит только с возрастом.
— Пожалуйста, — ответила она.
Он сел напротив, заказал виски.
— Вы — из Москвы? — спросил он.
— Да. А вы?
— Тоже. Приехал по делам. Но, кажется, нашёл кое-что получше дел.
— Что именно?
— Вас.
Ольга у

Но счастье оказалось хрупким.
Через две недели после той ночи Анна пришла в больницу и узнала, что ночью Волков провёл операцию без её ведома. Сложную, экспериментальную. Пациент выжил — но с осложнениями.
Она нашла его в ординаторской. Он сидел, уткнувшись лицом в ладони.
— Почему ты не сказал мне? — спросила она.
Он поднял голову. Глаза были красными.
— Не было времени. Пациент умирал.
— Ты мог подождать несколько часов.
— Мог. Но шансов было бы меньше.
— Максим, мы договаривались!
— Я знаю. Прости.
— Прости — это не достаточно. Ты снова рискуешь.
— Я спасаю жизни!
— Ты играешь в бога!
Они смотрели друг на друга, и Анна видела, как в его глазах борются усталость, гордость, вина.
— Я не могу остановиться, — тихо сказал он. — Даже если хочу. Там, — он кивнул в сторону палат, — люди. Каждый день. И каждый из них — чья-то мать, чей-то отец, чей-то ребёнок. Я не могу пройти мимо.
— Но ты не один! Есть другие хирурги. Есть команды. Есть протоколы.
— Протоколы не спасают...

Юлия попадает в список турнира по настольному теннису по нелепой служебной рассылке — а уходит с него с забытой детской мечтой о творчестве, годовой премией для всего отдела и человеком, который научил её не бояться проигрывать.

Он вернулся в октябре. Загорелый. Обветренный. С руками, пахнущими смолой и солью. С глазами, в которых было море. Настоящее. Северное. Серое. Бескрайнее.
Вошёл в дом. В десять вечера. Без стука. Я открыла дверь. И замерла. Он был другим. Не царём. Не мальчишкой. Кем-то новым. Большим. Широким. С ветром в волосах. С морем в глазах.
— Анна, — сказал он. И обнял. Не осторожно. Не нежно. Крепко. Сильно. Как якорь бросают. Как канат тянут. Как возвращаются.
Я уткнулась ему в грудь. В кафтан. В запах смолы и соли. В тепло. В жизнь.
— Вы пахнете морем, — сказала я. Хрипло.
— Я пахну свободой, — сказал он. — И смолой. И потом. И три месяца не мылся нормально.
Я рассмеялась. Сквозь слёзы. Сквозь пять месяцев ожидания. Сквозь письма и вино и тишину.
Он поднял меня. На руки. Как пушинку. Я не была пушинкой. Но ему — как пушинка. Понёс в комнату. В гостиную. К огню. Положил на диван. Сел рядом. Смотрел. Долго. Жадно. Как будто не видел пять месяцев. Как будто боялся забыть.
— Расскажите!

Зима тридцатого года была голодной. Урожай погиб. Мука подорожала втрое. Сало — впятеро. Жёны декабристов жили на пособие — скудное, казённое, которого не хватало даже на хлеб.
Александра Муравьёва ходила по дворам. Просила. Не милостыню — работу. Стирала. Шила. Колола дрова. За горсть муки. За кусок сала. За миску каши.
Однажды пришла к казачке Настасье. Та жила на краю посёлка, в избе с резными наличниками. Муж — на службе. Дети — трое. Хозяйство — корова, куры, огород.
— Постираю, — сказала Александра. — За муку.
Настасья посмотрела на неё. На руки — красные, в трещинах. На лицо — худое, с тёмными кругами под глазами. На шубу — потрёпанную, перешитую.
— Заходи, — сказала. — Постираешь. И поешь. Садись.
Александра стирала. В лохани. В горячей воде, с щёлоком. Руки горели. Спина ныла. Но она стирала. Рубахи. Портянки. Детские пелёнки. А Настасья кормила детей и рассказывала:
— Муж-то мой на границе. Месяцами не бывает. Я одна. С тремя. И корова. И огород. И печь. Тяжко, барыня.

Глава 1. «Лифт, или Как я впервые почувствовала себя живой за десять лет (и чуть не стала героиней с рейтингом 18+ среди жильцов)»
Девчонки, если вы сейчас сидите с чашкой чая, в халате, с ребёнком на коленях и думаете: «Ну вот, опять одна» — прекратите. Потому что я — та, кем вы можете стать. Не мамой. Не женой. А женщиной, которая чуть не занялась сексом в лифте с соседом-турком, которого зовут как персонажа из сериала на ТВ‑3.
Меня зовут Алла. Мне 42. Я мать двоих. Жена одного (но он сейчас в командировке, и, честно, не факт, что вернётся). И, похоже, главная героиня романа, который я не заказывала, но уже читаю с замиранием сердца.

Он остановился. Посмотрел на меня. Дождь шумел вокруг.
— Вера. Можно я провожу вас до дома? До метро ещё далеко, а вы промокнете.
Я кивнула. Мы шли ещё двадцать минут. Он рассказывал про средневековые манускрипты, про то, как в одном монастыре монах переписал весь псалтырь и на последней странице написал: «Слава богу, это наконец закончилось». Я смеялась. Он улыбался. И дождь кончился, а мы всё шли.
У моего подъезда он остановился.
— Вера. Я хотел бы пригласить вас на ужин. Не в столовую. В настоящее место. С вином и свечами. Это слишком самонадеянно?
— Нет, — сказала я. — Это прекрасно.
Он поцеловал мне руку. Губы были тёплыми. Я стояла в подъезде и смотрела, как он уходит, и сердце билось так, как не билось лет десять.
Ужин был в пятницу. Маленький ресторан, свечи, тихая музыка. Он говорил о своей работе, я — о своей. О том, как я люблю Бронте и ненавижу, когда студенты путают «their» и «there». Он смеялся. Я тоже. Вино было тёмным и терпким.
Когда мы вышли на улицу...

Агния читала будущее по воде. Гидромантия — редкий и опасный дар, требующий абсолютной чистоты помыслов и стальных нервов. Вода помнит всё. Она хранит отражения лиц, шёпот слов и тени преступлений.
Роман Викторович, владелец гигантского судоходного флота, пригласил её на свою частную яхту «Афродита», когда его корабли начали тонуть один за другим. Не от штормов. От саботажа. Кто-то из его ближайшего окружения методично уничтожал его империю, подставляя его под международные трибуналы и огромные штрафы. Роман был на грани. Его нервы были натянуты как струны, он не спал неделями, его взгляд стал тяжёлым и параноидальным.
Яхта стояла на якоре в уединённой бухте Чёрного моря. Ночь была тёплой, бархатной, море тихо плескалось о борт. В главном салоне, обшитом красным деревом и украшенном золотом, Агния расставляла свои инструменты: серебряную чашу, кувшин с родниковой водой и свечи.
Роман сидел напротив, вертя в руках бокал с коньяком. Ему было сорок пять, его виски посеребрила седина.

Мастерская пахла остывающим железом, машинным маслом и мужским потом. Для посторонних этот запах был резким, но для Елены он стал языком, на котором говорило её тело уже третий месяц подряд.
Глеб стоял у наковальни, спиной к двери. Широкие плечи под выцветшей футболкой двигались в гипнотическом ритме. Удар. Выдох. Удар. Выдох. Она наблюдала за ним из полумрака, чувствуя, как внутри неё самой отзывается каждый взмах молота. Это было не просто желание. Это было узнавание.
Он почувствовал её присутствие без звука. Остановился, положил молот на верстак и медленно обернулся. В глазах не было ни удивления, ни суеты. Только тёмная, густая тишина, в которой тонули все невысказанные вопросы. Ему было сорок два, ей — тридцать восемь. За их спинами лежали годы, ошибки, шрамы и усталость, которую не видно в зеркале, но которая мгновенно считывается тем, кто знает цену настоящей близости.
— Ты пришла, — сказал он. Голос был хриплым от работы и жажды.

Дом стоял на холме, окружённый яблонями, которые давно одичали. Крыша протекала, печи требовали перекладки, а стены помнили тепло рук, которых больше не было. Елена наняла местного печника. Он говорил мало, работал медленно, но с такой сосредоточенностью, что казалось, будто он ведёт диалог с самим камнем.

Первые недели их общение ограничивалось кивками и односложными фразами. Елена наблюдала за ним из окна кухни, пока замешивала тесто или варила кофе. Ей нравилось смотреть, как его руки, покрытые мозолями и шрамами, обращаются с глиной.
Однажды вечером пошёл дождь. Не летний ливень, а осенняя морось, пропитывающая воздух запахом мокрой земли и прелых листьев. Михаил заканчивал работу во дворе. Елена вышла на крыльцо с чашкой горячего чая. Он обернулся на скрип двери. Дождь стекал по его лицу, смывая пыль и пот. Рубашка прилипла к спине, очерчивая линию плеч, лопаток, позвоночника.