Книги в жанре «Любовные романы» по тегу «russkie-lyubovnye-romany»

Может, это видео на телефоне.
Может, мне показалось.
Может…но нет.
Артём сделал шаг вперёд.
— Ева, я виноват. Я… я не оправдываюсь. Я просто… это случилось, я не заметил, как…
— Не заметил? — я подняла брови. — Ты сорок восемь лет живёшь на этой земле. Ты умеешь подписывать договоры, решать вопросы, строить планы, говорить “нет” всему, что тебе не выгодно. И ты не заметил, как полез к девчонке, которую мы практически воспитывали? Ты думаешь, я поверю в “не заметил”?
Он открыл рот — и закрыл. Как будто сам услышал, насколько это жалко.
Я почувствовала, как под кожей у меня поднимается дрожь. Мой организм пытался отключить эмоции, чтобы не умереть прямо сейчас.
— Пошла вон отсюда, — сказала девушке, которую считала семьёй.
Она шагнула в коридор, потом остановилась у входной двери.
— Я… — она снова заплакала. — Я правда… я не хотела, чтобы так…
— А как ты хотела, Катя? — спросила я. — Чтобы я вас не увидела? Чтобы я уехала, и вы продолжали? Скажи честно. Как ты хотела?

— Почему ты собираешь вещи ночью? У нас проблемы?
— У тебя проблемы, Ань. Большие. — Кирилл нервно усмехнулся, запихивая деньги из сейфа в карман.
— Я давно тебе изменяю, Ань и... так вышло, связался не с той бабой. Она залетела, а я её бросил, а теперь ее чокнутый братец хочет моей крови.
— Погоди, что? Ты изменил мне… и бросил беременную?
— Ой, все, не время читать мораль! — перебил он. — Я отдал Климову всё, что у нас было. Клинику, квартиру, машину.
— У нас? Это было моё! А квартира вообще бабушки...
— Было твоё, стало его... У меня не было выбора! — рявкнул он, отталкивая меня с прохода. — Либо плачу долг, либо он меня закопает. Денег у меня нет. Зато есть ты и твое имущество. Ну и бабка твоя... в надежном месте. В одной частной клинике для душевнобольных.
— Что?! Она здорова! Зачем?!
— Чтобы продать дачу и закрыть часть долга. Старуха упиралась, пришлось… изолировать.
— Ты продал меня…
— Спасаю свою шкуру, а Климов не тронет женщину. Наверное.

— Вашей дочери нужен живой отец.
— А вам какое дело? Вы — врач. Пришли, ушли, получили деньги.
— А ещё я ваша соседка и три месяца смотрю, как Алиса разговаривает только с моим котом, потому что вы слишком заняты саморазрушением.
Он швырнул костыль в стену, попытался встать сам и не смог.
— Вы ничего обо мне не знаете!
— Почему же? Знаю. Ваша жена погибла и вы считаете себя виноватым. А ещё вашей дочери нужна не няня, она смотрит на вас каждый вечер с надеждой, а вы отворачиваетесь.
— Замолчите.
— Нет. Потому что Алиса сегодня впервые заговорила. И, удивительное дело, не с вами, не с няней или со мной, а с моим котом!

Между ними слишком много: чужие секреты, преданное доверие, мужчина, готовый уничтожить обоих... и несколько недель до Дня Валентина, чтобы понять, иногда сломанные люди — единственные, кто может собрать друг друга заново.

— Ты уже несколько недель моя сотрудница, — говорит он. Его голос низкий, ровный, без эмоций. Он не спрашивает. Констатирует. — Теперь будешь моей. Точка.
Это не объяснение. Не просьба. Не ухаживание. Это — акт. Чистое, ничем не прикрытое утверждение власти. Пометка территории.
Владлен наклоняется, и его руки, сильные и уверенные, берут меня за плечи. Его прикосновение обжигает даже через ткань. Я инстинктивно пытаюсь отпрянуть, но его хватка железная.
— Не... — вырывается у меня хриплый шепот. Протест. Мольба. Он игнорирует его.
Мужчина притягивает меня к себе, и его губы находят мои. Это не поцелуй. Это захват. Это заявление прав. В нем нет нежности, нет пробуждения. Есть только власть, горьковатый привкус его желания и абсолютная, всесокрушающая уверенность.

— Пациентка поступила по скорой, двадцать шесть недель, угроза.
— Готовьте смотровую, иду.
Оказалось, на скорой привезли Светку, мою подругу переставшую отвечать на звонки около года назад. Я думала, ну бывает, люди расходятся. Оказалось — не расходятся. Сходятся. С чужими мужьями.
— Жан, прости, прости, прости, я его люблю, я правда не хотела!
— Давление? Когда начались боли? Аллергии на препараты? Света, отвечай на вопросы. Рыдать будешь потом. Я тоже.
А в коридоре уже маячил мой муж с тюльпанами для женщины, которой я сейчас спасаю беременность. Два года он говорил мне «потерпи, само получится», «ЭКО — это крайность», «не накручивай себя». Что ж, у него получилось… не со мной, правда.
— Жанна, это не то, что…
— Тут стерильная зона, тюльпаны забери. ..и себя тоже.
Я стабилизировала ее, а утром пришла домой, сложила его вещи в два чемодана, вызвала слесаря и сменила замки.
Слесарь, кстати, сказал, что это четвертый замок за неделю. Видимо мартовское обострение…

Она пришла к нему сломанной — не только ногой, но и душой. Её мир сузился до боли, страха и стерильной больничной тишины.
Он вошёл в эту тишину не как врач, а как стихия. Михаил Сергеевич. Человек, чей взгляд видел не диагноз, а бездну её боли. Его профессиональные, защищённые перчатками руки стали первым якорем в её свободном падении, а молчаливое понимание — началом исцеления.

Но там, где заканчивается терапия, начинается нечто большее. Запретное. Опасное. Между доверием пациента и долгом врача вспыхивает искра, способная спасти — или испепелить обоих. Когда границы стираются, а «стоп-слово» становится единственным правилом в игре с огнём, им предстоит понять: что это — падение или спасение? Профессиональная ошибка или единственный шанс на жизнь?

– Ты изменил мне с уборщицей? – выдыхаю через боль и отрицание.
Муж закатывает глаза, как будто я сморозила глупость. Поворачивается ко мне, поправляя галстук.
– А что, тебе хотелось бы, чтобы в роли моей любовницы была более статусная женщина? Марина беременна. У нас с ней будет тройня… и я, как порядочный мужчина, не брошу в ее в таком положении.
К горлу подкатывает тошнота, а мои ладони становятся влажными:
– Порядочный мужчина не стал бы изменять, Аристарх. Думаешь, жизнь тебя за это не накажет?
– Уже наказала! – раздражается он. – Тобой…
-----------------
После быстрого болезненного развода прошел всего год, и бывший снова появился на моем пороге с шокирующим предложением:
– Марина не справляется с детьми. Помоги ей, ты ведь как раз работаешь с малышнёй, знаешь, как это делается. Поживешь с нами пару месяцев, хоть посмотришь, каково это вообще – жить в дружной любящей семье…

— Боже, он жив?!
Только что суперкар высокомерного мажора Автандила Джопуа влетел в нас на серпантине, а он сидит на асфальте рядом с битой машиной. Подбегаем к нему.
— Мы… знакомы? Я ничего не помню…- говорит рассеянно и смотрит пустыми глазами…
Этот до невозможности лощеный, шикарный моральный урод полчаса назад назвал меня сдобной булкой и ржал со своими дружками… План коварной мести рождается на ходу…
— Автандил, любимый, ты серьезно ничего не помнишь? Я — Марина, твоя жена. И у нас двое детей…
Правда, не от него. Но это ему пока знать не нужно… Как и про старую деревенскую халупу,ржавый трактор и скрипучий диван. Добро пожаловать домой, милый…
Пусть на пару дней, пока его не найдут и не вернут в роскошь и люкс, но я собиралась превратить жизнь этого похотливого козла в настоящий ад…
Только вот не учла, что он может сделать со мной, когда память к нему вернется…

Я просто хотела сделать красивое фото для соцсетей. А случайно сняла на телефон, как в отца моей лучшей подруги целятся из пистолета. Теперь я — свидетельница. И пленница в его доме.

Тимур Асланович запирает меня в комнате с решётками на окнах. Грозит подвалом, если сбегу. Но по ночам он приходит сам.

— Ты под моей защитой, — говорит он низким голосом с хрипотцой. — Ешь. Вон, чурек с мёдом. Моя мама пекла.

Я смотрю на этого опасного, властного мужчину, и сердце колотится в груди. Он старше на двадцать лет. Он держит меня в клетке. Он враг.

Тогда почему, когда я попыталась сбежать по водосточной трубе, он только усмехнулся и сказал: «Шустрая птичка»? И почему от его взгляда у меня внутри всё переворачивается?

— Не трогай его! — истошно визжит девчонка, вжимаясь в стеллаж и прикрывая живот руками. — Я беременна!
Замахиваюсь, но рука с тяжелой скалкой так и застывает в воздухе.
— Поля, подожди, я всё объясню! — лепечет мой идеальный муж, суетливо застегивая рубашку.
Объяснишь? Что именно? Что годами просил меня «подождать с детьми», пока сам делал ребенка двадцатидвухлетней официантке?
***
Моя жизнь рухнула прямо в день папиного юбилея. Я жестоко потеряла семью и свою самую заветную мечту, которую у меня цинично украл предатель. Точка невозврата пройдена. В слезах я сбегаю с праздника, жму по газам, не справляюсь с управлением... и на полном ходу влетаю в чужой внедорожник.

Только суровому и прямолинейному мужику, из чьей машины я только что сделала металлолом, абсолютно плевать на мои истерики.

И, кажется, он единственный, кто приведет меня в чувства.