Книги в жанре «Эротика»

Через три дня я нахожу шифр. Не сама. Анри приносит. Бледный. С трясущимися руками.
— Мадам. Шифр. Я нашёл. Это не испанский. Это наш. Французский. Старый. Из архивов кардинала. Тот, что использовали двадцать лет назад. И ключ...
Он кладёт на стол лист бумаги. Я смотрю. Читаю. И холодею.
Ключ — имя. Имя человека из свиты короля. Из самых близких. Из тех, кто сидит за его столом. Кто пьёт его вино. Кто улыбается ему в лицо.
Герцог де Шатийон. Двадцать девять лет. Друг детства короля. Капитан гвардии. Тот, кто стоит за правым плечом Людовика на каждом приёме.
— Ты уверен? — спрашиваю я. Голос ровный. Внутри — лёд.
— Да. Шифр совпадает. Почерк совпадает. Письмо из Марселя написано его рукой. Он передаёт информацию в Мадрид. Три года. С самого начала правления.
Я закрываю глаза. Три года. Три года предательства. Три года, пока Людовик доверял ему. Пока называл другом. Пока ставил рядом.
— Никому не говори, — говорю я. — Ни слова. Ни взгляда. Я сама доложу королю.
— Да, мадам.
Анр

Она пришла в пятницу. Сказала «да» по телефону. Коротко. Без объяснений. Артём не спрашивал причин. Не благодарил. Просто сказал: «В восемь. Кабинет».
Кабинет был другим. Убранным. Пустым. Только мольберт. Бумага. Уголь. Стул. И окно. Панорамное. Небо. Облака. Москва внизу. Как на ладони.
Артём стоял у мольберта. В чёрной рубашке. Без очков. Волосы собраны. Руки чистые. Посмотрел на неё. Спокойно. Без оценки. Без голода.
— Правила, — сказал он. — Первое: вы можете уйти в любой момент. Второе: вы можете сказать «стоп» в любой момент. Третье: я не прикасаюсь. Никогда. Четвёртое: рисунки не публикуются без вашего согласия. Пятое: вы не обязаны разговаривать. Молчать — тоже хорошо.
Марина кивнула. Сердце колотилось. Ладони потели.
— Где мне... — начала она.
— Там. У окна. Стул. Сядьте. Как удобно. Как хотите. Не нужно позировать. Просто будьте.
Марина подошла к стулу. Посмотрела в окно. Москва внизу. Шестьдесят три этажа. Облака. Небо. И она. Между ними.
Она расстегнула блузку. Мед

Он осмотрел палубу. Команду. Трюм. И остановился. На Лире.
Она стояла у мачты. В простом платье. С книгой в руках. Не пряталась. Не кричала. Смотрела. В упор. Потому что бояться было поздно. А не смотреть — значит, сдаться раньше времени.
Рагнар подошёл. Медленно. Тяжело. Каждый шаг — как удар волны о борт. Остановился в шаге. Посмотрел сверху вниз. Серые глаза. Холодные. Оценивающие.
— Кто ты? — спросил он. Голос низкий. Грудной. Как гром вдалеке.
— Лира Вальден. Лекарь. Плыву на Южные Острова.
— Дочь ярла Вальдена?
Лира сжала челюсть. Кивнула.
Рагнар усмехнулся. Не весело. Зло. Коротко.
— Ярл Вальден должен мне три корабля. И двадцать жизней. За то, что сжёг мою деревню. Восемь лет назад.
Лира молчала. Она знала. Знает, что отец делал. Что он сжёг. Кого убил. Знала и ненавидела его за это. Но молчала. Потому что слова не помогут.
— Ты поплывёшь со мной, — сказал Рагнар. Не вопрос. Не просьба. Факт. — Пока ярл не заплатит. Ты — залог.
— А если он не заплатит?

Она нашла его в таверне «Солёная Плоть». Не в зале. Не за столом. Наверху. В комнате. Дверь не заперта. Селена толкнула её. Вошла.
Он сидел у окна. Спиной к двери. В белой рубашке, расстёгнутой на груди. Тёмные волосы до плеч. Широкие плечи. Стакан рома в руке. За окном — море. Серое. Вечернее.
— Дверь была заперта, — сказал он. Не оборачиваясь. Голос низкий. С хрипотцой. Как скрип каната.
— Дверь была не заперта, — поправила Селена. — Заперта была щеколда. Это разные вещи.
Он обернулся. Медленно. И Селена увидела его.
Дрейк Вейн. Тридцать один год. Не красавец в классическом смысле. Но... резкий. Угловатый. С тяжёлой челюстью и тонким шрамом от виска до скулы. Глаза — тёмно-зелёные. Как море перед штормом. Как водоросли на дне. Живые. Опасные.
Он смотрел на неё. Спокойно. Оценивающе. Как на товар, который нужно взвесить.
— Кто ты? — спросил он.
— Селена Морвейн. Навигатор. Ищу работу.
— У меня есть навигатор.
— Ваш навигатор пьёт и путает румбы. Я видела, как он вчера...

Она вышла в свет. Не в темноту, не в сырость подвалов. В свет. Мягкий, янтарный, льющийся отовсюду.
Перед ней лежал город. Настоящий. С улицами, домами, мостами. Но не похожий ни на что, что Вера видела наверху. Здесь не было прямых углов. Всё текло, изгибалось, дышало. Стены зданий обтянуты чем-то мягким, бархатным. Тёмно-красным. Чёрным. Фиолетовым. Вдоль улиц тянулись цепи — декоративные, из полированного серебра. Они переплетались, создавая арки, навесы, качели.
И люди. Десятки людей. В масках. В коже. В шёлке. В цепях. В кружеве. Они шли по улицам медленно, как во сне. Пары. Тройки. Одиночки. Никто не смотрел на Веру. Никто не удивился.
Она стояла посреди улицы, в своём сером рабочем комбинезоне, с герметиком на перчатках, и чувствовала себя чужой. Грязной. Неправильной.
— Ты новая.
Голос был низким. Бархатным. Как этот город. Вера обернулась.
Перед ней стоял мужчина. Тридцать лет, не больше. Высокий. Широкоплечий. Одет в чёрный костюм — приталенный, с серебряными...

Полина Черкасова нашла объявление случайно. Листовка на столбе у метро. Простая. Белая. Чёрный шрифт. «Муж на час. Поддержка на мероприятии. Семейные ужины. Деловые встречи. Без обязательств. Без лишнего. Тел.: ...»
Полина стояла под дождём. Зонт сломался. Капало за шиворот. Тушь текла. Ей было двадцать восемь лет, и через три дня у неё был семейный ужин. Юбилей бабушки. Восемьдесят лет. И бабушка хотела видеть внучку с мужем. Не с женихом. Не с другом. С мужем.
У Полины не было мужа. Не было жениха. Не было даже того, с кем можно выпить кофе в субботу. Была работа. Бухгалтерия. Отчёты. Цифры. Серые стены. Серые дни. Серая жизнь.
А ещё был Артём. Бывший. Который ушёл три месяца назад. Который сказал: «Ты скучная, Полина. Ты как таблица в экселе. Всё по полочкам. Всё по расписанию. А я хочу жить». И ушёл. К другой. К той, что не по расписанию.
И теперь бабушка. И юбилей. И вопрос: «Где твой муж, Поленька? Тебе двадцать восемь. Часики тикают».
Полина смотрела на листовку. Дождь...

Кира проснулась от сигнала тревоги. Резкий, визгливый. Она села. Кайрен уже стоял у консоли, натягивал форму. Лицо было каменным.
— Что? — спросила она.
— Орден отзывает контракт, — сказал он. Голос ровный. Но пальцы на консоли побелели. — Они считают, что Пояс — не место для одиночного корабля. Приказывают вернуться.
Кира моргнула.
— И что ты сделаешь?
Кайрен обернулся. Посмотрел на неё. В серых глазах — решимость. И что-то ещё. Тёплое. Хрупкое.
— То, что собирался. Лечу. С тобой или без тебя.
Кира встала. Нашла свой комбинезон. Натянула. Застегнула молнию до горла.
— С тобой, — сказала она. — Я навигатор. Это моя работа. И мой выбор.
Кайрен кивнул. И в его взгляде мелькнуло облегчение. Быстрое. Почти незаметное.
Через час они вошли в Пояс Мёртвых Звёзд.
Это было похоже на сон. На кошмар. Космос вокруг корабля кипел. Гравитационные аномалии тянули судно в стороны. Обломки древних флотов мелькали в иллюминаторах — огромные, ржавые, мёртвые. Кира сидела в навигационном кресле

Мужчина у внедорожника посмотрел прямо на неё. Кира увидела его лицо — бледное, с тонким шрамом через бровь. И глаза. Пустые, мёртвые глаза.
Она развернулась и побежала. Споткнулась о бордюр, чуть не упала, прижала камеру к груди и рванула вниз, к набережной, к людям, к свету. Сердце колотилось в горле. В ушах шумело. Она не оглядывалась. Но спиной чувствовала — за ней смотрят.
Кира добралась до метро. Села в вагон. Дрожащими руками пролистала снимки на экране камеры. Вот он. Последний кадр. Мужчина, который душил другого. И его лицо. Чёткое, резкое, безжалостное.
Она удалила снимок. Потом подумала. Восстановила из корзины. Спрятала камеру в рюкзак. И вышла на станции «Китай-город», потому что до своей квартиры на Таганке ехать не могла. Не могла сидеть в пустой квартире одна.
Ей нужно было куда-то, где громко. Где люди. Где музыка.

На шестом месяце Вероника узнала правду. Не про угрозы. Про отца. Про его смерть. Про верфь. Про то, что случилось двадцать лет назад.
Даниил рассказал. Сам. Ночью. В его квартире. На Крестовском. Они сидели на диване. Вероника — с округлившимся животом. Даниил — рядом. Рука на её колене. Тёплая. Живая. Настоящая.
— Мой отец не убивал твоего, — сказал он. Тихо. Не оправдываясь. Не доказывая. Просто — говоря. Как факт. Как правду. Которую держал двадцать лет. Которую не мог сказать. Которая жгла. Которая не давала дышать.
Вероника молчала. Смотрела. В серо-стальные глаза. Не холодные. Не стальные. Усталые. Живые. Настоящие. Полные правды, которую он нёс двадцать лет.
— Это был совет директоров. Обеих компаний. Ланских и Волковых. Они хотели объединиться. Твой отец и мой отец были против. Они хотели войны. Конкуренции. Разделения. А совет хотел слияния. И убрал обоих. Твоего отца — на верфи. Моего — в кабинете. Сердце. Не сердце. Яд. Медленный. Тихий. Незаметный.
Вероника молчала. Д

На следующее утро Ксения вышла на крыльцо. В шортах. В майке. С растрёпанными волосами. Босиком. Трава была тёплой. Влажной. Живой.
И увидела его.
Он стоял за забором. На соседнем участке. Высокий. Широкоплечий. В выгоревшей рубашке. В джинсах. В сапогах. Загорелый до темноты. Волосы светлые, выгоревшие на солнце. Щетина. Руки в земле. В мозолях. В шрамах.
Он копал. Лопата входила в землю легко. Уверенно. Как будто это было продолжение его тела. Как будто он родился с лопатой в руках.
Ксения смотрела. Не отводя глаз. Не понимая, почему. Просто — смотрела. На то, как играют мышцы под рубашкой. На то, как солнце лежит на его предплечьях. На то, как он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони.
Он поднял голову. Увидел её. Посмотрел. Прищурился. Не удивился. Не улыбнулся. Просто посмотрел. Спокойно. Оценивающе. Как смотрят на что-то новое. Не чужое. Но незнакомое.
— Новая соседка? — спросил он. Голос низкий. Густой. С кубанским мягким выговором. Гэкает. Окает. Живой.
— Ксения!